Они свернули на тихую боковую улочку старой части города. Большинство домов здесь строились в досолярианскую эпоху. Часто встречались люди в традиционных местных одеяниях. Группа земных туристов столпилась у гончарного круга. Их сопровождал гид.
— Так что? — спросил Скорроган.
— Сам не знаю. — Тордин задумчиво покачал головой. — Все это так неожиданно. Может, ты и прав. Может — нет. Мне надо подумать.
— Я думал пятьдесят лет, — сухо ответил Скорроган. — Могу, разумеется, подождать еще.
Они подошли к станку. Старый кундалоанец сидел перед ним посреди горок товара: цветасто раскрашенных кувшинов, чашек, мисок. Туземное производство.
— Присмотрись-ка, — попросил Тордина Скорроган. — Ты когда-нибудь видел старинные изделия? Это — ширпотреб, тысячами изготавливаемый для продажи туристам. Рисунок нарушен, выполнение безобразное. А ведь любая линия, любая черточка этих узоров некогда что-то обозначала.
Их взгляд упал на кувшин, стоящий рядом с гончарным кругом. И даже не склонный к восторгам Валтам вздрогнул от изумления. Кувшин словно пылал, он казался живым существом. В скупой совершенной простоте чистых линий, в удлиненных, плавных изгибах гончар как будто заключил всю свою любовь и тоску. Этот кувшин, почему-то подумал Тордин, будет жить, когда меня уже не станет.
Скорроган свистнул:
— Настоящая старина! Древняя вещь! — сказал он. — Ему побольше сотни лет! Музейный предмет! Как он попал на эту барахолку?
Столпившиеся земляне стояли несколько в стороне от гигантов-сконтариан, и Скорроган следил за выражением их лиц с невеселой радостью: научились нас уважать. Соляри-ане уже перестали ненавидеть Сконтар, считаются с ним. Присылают свою молодежь, чтобы изучала науку, языки и культуру. Кундалоа для них уже не в счет.
Тем временем какая-то женщина, перехватив его взгляд, увидела кувшин.
— Сколько? — потребовала она.
— Не продавать, — ответил кундалоанец. Он говорил напряженным шепотом и вытирал о себя разом вспотевшие ладони.
— Продавать, — женщина деланно улыбнулась старику. — Дать много деньги. Дать десять кредиток.
— Не продавать.
— Я дать сто кредиток. Продавать!
— Это моя. Семья иметь много лет. Не продавать.
— Продавать! — Женщина размахивала перед ним пачкой банкнот.
Старик прижал кувшин к впалой груди и смотрел черными повлажневшими глазами, в которых выступили недолгие слезы седого возраста.
— Не продавать. Иди. Не продавать самауи.
— Пойдем, — буркнул Тордин. Он схватил Скоррогана за плечо и сильно потянул за собой. — Пойдем отсюда. Возвращаемся на Сконтар.
— Уже?
— Да. Да. Ты был прав, Скорроган. Ты был прав, и я хочу публично извиниться пред тобой. Ты — наш спаситель. Но — вернемся домой.
Они заспешили в сторону космопорта. Тордину хотелось поскорее забыть глаза старого кундалоанца. Но он не был уверен, что это когда-нибудь ему удастся.
Дядюшка Джим жил в Городе, когда мне было десять лет. Сам он был невероятно стар, я думаю, сто лет ему наверняка стукнуло. У него не осталось родственников, и он жил один, в те времена еще встречались люди, жившие вне семей.
Несмотря на то, что у него явно были не все дома, Д.Д. вел себя тихо-мирно, сапожничая для Города. Мы, соседские дети, любили ходить к нему в мастерскую, расположенную в передней дома. В ней всегда царил образцовый порядок и вкусно пахло кожей и маслом. Иногда, через открытую дверь, нам удавалось заглянуть в следующую комнату, в которой на книжных полках лежали длинные яркие связки, обернутые прозрачным пластиком. Дядюшка Джим называл их “мои журналы”. Если мы не баловались, он разрешал нам рассматривать картинки, только просил листать осторожно, потому что журналы выглядели такими же старыми, как он сам, а страницы обтрепались и пожелтели от груза прошедших лет.
Уже после смерти Д.Д. мне выпал случай познакомиться с текстами в этих журналах. Полнейшая бессмыслица! Ни один человек — ни сейчас, ни тогда — не стал бы переживать из-за всей этой ерунды, вокруг которой суетились люди из журналов.
А еще у Дядюшки Джима стоял старинный телевизионный приемник. Никто не понимал, зачем он ему нужен, ведь для приема официальных сообщений у Города имелся отличный аппарат. Но не забывайте — Д.Д. был чокнутым.
Каждое утро он выходил прогуляться, и мы провожали взглядами высокую костлявую фигуру, бредущую вниз по Мейн-стрит.
Одевался Дядюшка Джим потешно, не обращая никакого внимания на жару, а уж жара в Огайо бывает совершенно несносной. Он носил старомодные заношенные белые рубашки с шершавыми удушающими воротничками, длинные брюки и грубо связанную куртку. Хуже всего выглядели узконосые ботинки, которые ему явно жали, но Д.Д. с мучительной настойчивостью надевал их каждый день, начищая до блеска.
Мы никогда не видели Д.Д. раздетым и поэтому заподозрили, что под одеждой он прячет жуткое уродство. Мы были малы, а значит, жестоки, и мы принялись дразнить старика, но замолкли, когда Джон — брат моей тетки — устроил нам промывание мозгов.
