Питриан с холодной невозмутимостью рассовал по своим карманам золото, сваленное в кучу перед Олоне, потому как не знал, чем все может закончиться, и решил осторожности ради спрятать выигрыш подальше от алчущих взглядов зрителей.
Меж тем кровь потоком хлестала из раны презренного негодяя, корчившегося в ужасных муках, ибо боль его была нестерпима. К тому же он видел, что публика была явно настроена против него: все это скопище висельников, которые не отступили бы ни перед каким преступлением, прониклось суеверным страхом перед вероотступником и невольно пятилось от него.
Эль Гато-Монтес счел уместным вмешаться. Дело осложнилось не на шутку – он и сам мог вот-вот оказаться в опасности.
– Сеньор кабальеро, – обратился он к Олоне, – я вдвойне признателен вам за то, что вы разоблачили этого мерзавца. Во-первых, потому, что он совершил гнусную кражу, а вдобавок вы вывели его на чистую воду. Все мы здесь люди почтенные и не допустим, чтобы такой вот
Олоне презрительно усмехнулся, выдернул кинжал, обтер клинок о стол и сунул его обратно себе за пояс; а что до Мастрильо, побледневшего как полотно, он тотчас лишился чувств. Двое товарищей обмотали ему руку кушаком, чтобы остановить кровь, и по знаку Эль Гато-Монтеса вынесли его из комнаты. Мало-помалу суматоха, вызванная случившимся, улеглась; все вернулись кто к своей игре, кто за свой стол – в зале остались только дон Педро, глубоко восхищенный поступком Олоне, сам Олоне, Питриан и Эль Гато-Монтес.
– Ну что ж, идемте, сеньоры, – проговорил дон Педро, – думаю, нам здесь больше нечего делать!
– И я так считаю, – согласился Олоне. – Пошли!
Они встали и двинулись через залу под заискивающе подобострастные прощания разбойничьей публики; а когда оказались на улице, Эль Гато-Монтес без лишних церемоний подошел к Олоне, который следовал чуть позади Питриана с мексиканцем.
– Отлично сыграно, приятель! – сказал ему он. – Только бедный мой друг не заслужил такой расплаты.
– Вы думаете? – иронично обронил Олоне.
– Да. И подозреваю, ваш выпад был продиктован другой причиной.
– Может, и так, а вам-то какое дело?
– Простите, но это, сдается мне, звучит как объявление войны. Я вас не знаю, но еще узнаю и, клянусь, сорву маску, которой вы прикрываетесь, как и вы вынудили сорвать с моего друга его личину.
– И как я мог бы запросто сорвать вашу, сеньор, будь у меня охота, – с горечью сказал Олоне.
– О, неужели вы настолько всеведущи?
– Имейте в виду одно: я знаю, как зовут вашего приятеля и вас. Босуэлл наказан. Эль Гато, хоть он больше не Ягуар, а Монтес, ждет то же самое, когда придет время.
– Проклятье! – вскричал Эль Гато-Монтес, хватая молодого человека за горло. – Ты не успеешь сдержать слово, потому как долго не протянешь!
– Назад! – невозмутимо проговорил Олоне, приставив к его груди пистолет. – Я обожду убивать тебя, подонок: рановато будет. Беги! И не попадайся мне больше на пути, иначе следующая наша встреча будет для тебя последней!
– О, – скрежеща зубами, вскричал Эль Гато-Монтес, а вернее, Онцилла, ибо уже пора назвать его настоящее прозвище, – ты оплошал, не прикончив меня на месте, и, клянусь, ты мне сам шкурой своей заплатишь!
Вместо ответа Олоне только пожал плечами и спокойным, бесстрастным взглядом проводил изменника, в растерянности бежавшего во тьму.
– Эх, – невольно вздохнул он, засовывая пистолет обратно за пояс, – начинаю думать, что нашему приятелю дону Педро Гарсиасу пришла в голову и впрямь замечательная мысль привести нас в этот Гуляй… Выходит, двое наших старых знакомых головорезов в Веракрусе. Впрочем, один больше не игрок, ну а со второго я глаз не спущу.
Закончив про себя этот короткий монолог, молодой человек пустился догонять своих товарищей. Вскоре они втроем уже были у дверей трактира, где Олоне и Питриан распрощались с доном Педро Гарсиасом, выказав ему напоследок заверения в самой чистосердечной дружбе.
Когда двое молодых людей вошли к себе в комнату, они, не сдержавшись, рассмеялись, что те римские авгуры[78].
– Да уж, – заметил Питриан, – надо признать, с тех пор как мы здесь, нам несказанно везет. И нынешний вечер – не исключение. Сперва ты выиграл двадцать тысяч фунтов, потом вывел на чистую воду этого мерзавца Босуэлла, да еще так его наказал, что он, слава богу, еще долго не сможет нам мешать.
– Я раскусил его, как только он вошел. А как тебе наш приятель-медельинец? Великолепный малый, хоть и мексиканец! И поди скажи, что они тут все одним миром мазаны, в своей чудной стране. Хотя тоже еще тот фрукт. Заметь, однако, на поверку он оказался честнее, чем мы думали.
