Впрочем, сумерки, безмолвие леса, шепот ветра в ветвях деревьев вселяют в душу непонятную грусть, ввергающую в задумчивость; первозданная природа, еще не узнавшая топора лесоруба, обладает поистине непостижимой прелестью, которая волнует воображение самых живых и крепких натур и производит на них впечатление, предрасполагающее к раздумьям.
Между тем на неоглядном небосводе одна за другой гасли звезды; крайние восточные пределы горизонта расцветились широкими перламутровыми полосами. Тьма не была совсем непроглядной: она мало-помалу разрежалась бледными, тусклыми просветами сероватой дымки, сквозь которую различались, хоть пока еще не очень четко, самые разные складки местности. То была уже не ночь, но еще и не день. В кустарниковых зарослях, в листве деревьев слышались шорохи, шелест крыльев; вот-вот должно было взойти солнце и вернуть к жизни спящую природу, разбудив ее своим скорым появлением.
Теперь путники шли по широкой саванне и могли обозревать даль со всех сторон света.
– Далеко еще? – осведомился Босуэлл.
– Через полчаса будем на месте. Что, притомились, капитан?
– Я? Нисколько.
– Тогда вперед?
– Без вопросов.
И они двинулись дальше, остановившись перед тем на мгновение под предлогом перевести дух, а на самом деле, чтобы полюбоваться сквозь широко расставленные ветви редких деревьев величественным восходом солнца над обширной саванной. В конце концов они добрались до опушки редколесья; еще несколько минут – и они должны были выйти на открытое пространство и оказаться на условленном месте встречи.
Действительно, не успев выйти на простор саванны, они заметили в сотне шагов от того места, где находились, группу Береговых братьев – те разговаривали, прогуливаясь вдоль берега неширокой речушки.
– А вот и они, – проговорил Босуэлл.
– Не будем заставлять их ждать, – сказал Дэникан.
И они прибавили шагу. Флибустьеры тоже их увидели и направились им навстречу. Это были Монбар, Мигель Баск, Красавец Лоран, Филипп д’Ожерон и Олоне.
Еще двое их товарищей остались стоять в стороне. Они, видно, решили просто понаблюдать за тем, что должно было скоро произойти. Это были Дрейф и Питриан.
– Господа, – сказал Босуэлл с некоторым высокомерием после взаимного обмена приветствиями, – я не опоздал: солнце только восходит.
– Мы пришли пораньше, сударь, – любезно ответствовал Монбар. – К тому же нам было ближе до места встречи, чем вам, да и местность, кроме того, мы знаем лучше.
Босуэлл поклонился:
– Я к вашим услугам, господа. Единственно, позволю себе заметить, что нас слишком много для дела, которое привело нас сюда.
– Да, действительно, сударь, но наши друзья оказались здесь по поводу, не имеющему ни малейшего отношения к вашей ссоре, и вмешиваться в нее они вовсе не намерены. Так что представьте себе, что нас четверо: вы, Дэникан, ваш секундант, Олоне, ваш противник, и я, призванный защищать интересы моего юного друга.
– Хорошо, сударь, в таком случае соблаговолите перейти к делу, пожалуйста.
– Место, где мы сейчас стоим, вас устраивает?
– Вполне.
– Тогда здесь и останемся. Вы, конечно, ввели Дэникана в курс дела?
– Да, сударь, можете оговорить с ним все условия.
Босуэлл и в самом деле предложил буканьеру посодействовать ему; у того не было никаких причин отказывать флибустьеру в такой услуге; он согласился с тем большей охотой, что Босуэлл был чужак и к тому же рядом с ним не оказалось никого из друзей.
Монбар приветствовал капитана, подал Дэникану знак следовать за ним, и они вдвоем, отойдя в сторонку, принялись обсуждать условия поединка.
Поединки между буканьерами не имели ничего общего с дуэлями в наши дни, исполненными изящества, слащавости, когда противники едва наносят друг дружке легкие уколы, а потом иные парижские борзописцы и иже с ними смакуют подробности происшедшего в своих газетенках, делая себе саморекламу, что называется, для дураков.
Буканьеры же были большей частью натуры невежественные, почти дикие, горячие и решительные, доводящие все до крайности, как ненависть, так и дружбу; отвага у них, что немаловажно, была сродни жестокости. Они не шли ни на какие уступки, полагая их ребячеством, и отвергали всякие изысканности, кроме того, что имело прямое касательство к храбрости; они сражались только на самых серьезных основаниях; и уж если дрались, то делали это по-настоящему – без устали и пощады, с неукротимой яростью хищников, на которых походили во всех отношениях.
Существовало два вида поединков – поединки простые и серьезные.
Простые поединки происходили, когда двое Береговых братьев вздорили, после того как напивались, и в злобе, впрочем бессознательной, оскорбляли друг друга, требуя в конце концов удовлетворения. В этом случае противники становились в сотне шагов друг от друга с ружьем в руке у каждого – и по сигналу одновременно стреляли друг в друга.
