Когда по сигналу Монбара оба противника стреляли друг в друга, Олоне, похоже, на полсекунды опередил своего врага и первым спустил курок; этого промежутка времени, столь же короткого, сколь и бесценного, как ни удивительно, на самом деле вполне хватило, чтобы траектория пули, метко выпущенной Босуэллом, слегка отклонилась. И вместо того чтобы поразить молодого флибустьера прямо в сердце, что неминуемо произошло бы, не вмешайся счастливый случай, она угодила в его зарядную сумку, но сила удара при этом была страшная: Олоне едва не потерял сознание; минуты две или три он пытался справиться с одышкой, но тщетно, и уже было подумал, что вот-вот задохнется; впоследствии это вызвало у него довольно серьезный недуг, что заставило его обратиться за помощью к Оливье Эксмелину, работнику Дрейфа, а в прошлом студенту-хирургу, о чем мы уже как-то упоминали. Тот несколько раз пускал ему кровь, ставил банки и тому подобное; коротко говоря, молодому человеку, к величайшему его сожалению, пришлось пролежать в постели целых десять дней, хотя все это время, скажем по чести, друзья, а их у него уже было немало, приходили проведать его – составить ему компанию.
Подобные знаки внимания, казалось бы, должны были радовать Олоне, ибо они свидетельствовали о том, сколь глубоко уважали его Береговые братья, хотя среди них он был новичок и на самом деле пока еще не сделал ничего такого, что оправдывало бы такое почтение с их стороны. Однако же подобное отношение, напротив, вызывало у молодого человека грусть и беспокойство; его взгляд был неизменно прикован к берегу моря, который отлично просматривался с его койки. Олоне ждал, что его кое-кто навестит, – пусть один-единственный раз! – но тот, кого он ждал, так и не пришел; у него разрывалось сердце, а на глазах выступали слезы. Как-то раз, когда молодой человек целый день напролет прождал того, чье имя он даже не смел произнести, и все напрасно, он в отчаянии рухнул головой на подушки, невольно шепча упавшим голосом: «Может, она завтра придет?»
Но проходил еще день – ничего, и молодым человеком снова завладевало отчаяние.
И вот однажды все его существо на несколько мгновений наполнилось неописуемой радостью.
Три человека медленно шли вдоль берега в сопровождении двух облаченных в роскошные ливреи слуг, следовавших чуть позади; путь троицы, похоже, лежал к дому Дрейфа, поскольку тот стоял на отшибе, а направление, в котором двигались путники, ясно указывало, что никуда больше идти они не могли.
Этими тремя путниками были герцог де Ла Торре, герцогиня и донья Виолента, их дочь.
Олоне провожал их тревожным взглядом до самого дома, пока их было видно. Засим его глаза уперлись в дверь комнаты; он покраснел от волнения, кровь, с силой приливавшая к сердцу, вздула вены так, что они готовы были лопнуть. По телу молодого человека пробежала дрожь; он прислушивался к малейшим звукам, силясь распознать, что они означают. Наконец в соседней комнате послышались шаги – молодой человек глубоко вздохнул: ему не хватало воздуха. За дверью раздались тихие голоса, потом она открылась, и в комнату к больному вошли.
Это был герцог де Лa Торре – один. Следом за ним прошел Дрейф, но Олоне его не увидел: он снова упал на койку – почти без сознания.
Однако молодой человек собрался с духом и совладал с этой временной слабостью; его воля, более сильная, чем боль, придала ему сил, и он поднялся, встреченный улыбкой на устах достопочтенного посетителя, который ничего не заметил и шел к нему с видом, исполненным признательности.
Их встреча, как того и следовало ожидать, была сердечной, но совсем не фамильярной. Все время, пока она продолжалась, Дрейф держался в сторонке и, погруженный в раздумье, молчал, не сводя с больного глаз, глядевших как-то странно.
Через десять, от силы пятнадцать минут, что длилась их беседа, герцог де Ла Торре извинился за то, что, к великому своему сожалению, не может остаться дольше, поскольку герцогиня с дочерью дожидаются его, прогуливаясь по берегу, и удалился.
Олоне тут же повернулся к окну, наклонился к нему так близко, как только мог, и через некоторое время его упрямый взгляд остановился на группе из трех человек, неспешно направлявшихся обратно к дому губернатора.
Пока молодой человек мог видеть эту троицу, он оставался неподвижным и неотрывно следил за нею жадными глазами. Когда же все трое скрылись из вида, он бессильно откинулся назад, издал вздох, больше похожий на всхлип, закрыл глаза и сквозь чуть приоткрытые бескровные губы будто выдохнул слабым голосом одно-единственное слово:
– Ушла!..
Дрейф очень внимательно следил за каждым его движением; он расслышал слово, которое промолвил его брат. Старый Береговой брат безрадостно покачал головой.
– Что еще за дурацкая бабенка вскружила ему голову? – пробурчал он. – К чертям собачьим этих баб, вот куда! Только и могут, что сводить с ума самых стойких! Даже не знаю, как тут быть! Впрочем, пора все расставить на свои места. Не то мальчишка, не ровен час, отдаст Богу душу, а это надорвет мне сердце. Уж больно полюбился мне он, славный мой товарищ!
