Самое большое счастье выпало на долю Человека — право трудиться, радость видеть плоды своего ума, своих рук.И только преступлением можно назвать отказ от этого права, нежелание работать для людей, для себя, для жизни.В этой книге ты, дорогой читатель, прочтешь о бывших «королях», любителях острых ощущений, легкой жизни, ты прочтешь о том, как возвращают их к настоящей, человеческой жизни, снимают с них шутовские маски.Журналистка Алла Трубникова, автор этой повести, сама под видом тунеядки отправилась на место поселения тунеядцев. Там, на поселении, она вела своеобразный дневник.В книге рассказывается и о другом поселении, где автор побывала уже как журналист.
Напишите, что вас заинтересовало в этой книге, какие возникли вопросы.
Наш адрес: Москва, А-30, Сущевская, 21, издательство «Молодая гвардия», «Ровесник».
Кто-то трясет меня за плечо:
— Вставайте! Скоро Париж!
Париж! Опять Париж!.. Я счастливо улыбаюсь — всего несколько месяцев назад подъезжала я к этому прекрасному городу.
Вскакиваю: что за ерунда! Спросонок никак не могу сообразить, почему за окнами вагона мерцают редкие огоньки, почему еле тащится сквозь ночь наш поезд, ревматически поскрипывающий тормозами. И с какой стати милицейский капитан, обращаясь ко мне, командует:
— Быстрее собирайте ваши вещи, Галкина! Через пять минут Париж.
Нет, тут явно какое-то недоразумение. Протираю глаза. Пассажиры начинают поглядывать на меня с подозрением.
— Придите же в себя, Галкина! — ледяным голосом советует капитан.
И тут, наконец, я окончательно просыпаюсь и понимаю, что его слова относятся ко мне. Ведь я-то и есть Галкина, «тунеядка» Галкина, которую препровождают на место поселения! Да, я журналистка. Но была же я паломницей, бродила по монастырям с крестом на шее в качестве «рабы божьей». И писала потом обо всем увиденном документальные повести. Так почему бы и теперь, когда я задумала рассказать о поселении, мне самой не стать «завзятой тунеядкой»? Вести дневник и изо дня в день записывать все, что будет происходить на моих глазах. При том непременном условии, конечно, что никто ни в районном отделении милиции, ни в самом совхозе и понятия не будет иметь, кто скрывается под видом новой поселенки. Никто, кроме сопровождающего меня капитана.
Однако, при чем тут Париж? Ведь совхоз, куда меня направляют, называется «Первомайский»…
— Станция Старый Париж, стоянка одна минута, — простуженным голосом объявляет проводник.
Поезд замедляет ход, мы поспешно спрыгиваем на платформу. Ах, вот в чем, оказывается, дело — крохотная станция, на которую мы приехали, называется… Старым Парижем. И все попытки переименовать ее в Веселый Кут остались безрезультатными — жители упорно продолжают называть ее по-прежнему.
Спотыкаясь, бредем по еле освещенному перрону — неоновые лампы аэродрома Орли, что под настоящим Парижем, здесь, естественно, отсутствуют…
Час от часу не легче — выясняется, что, помимо Старого Парижа, существует еще и Новый. И что именно в селе Новый Париж расположено мое поселение. Но до него добрых двадцать километров с гаком, поэтому ночь мне предстоит провести в здешней милиции.
— Указница? — Дежурный по отделению окидывает наметанным взглядом мое цветастое платье, модные с обтрепанными носами туфли и кокетливо повязанную косынку с экзотическими пальмами.
До утра меня помещают в камеру предварительного заключения. Что и говорить, комната выглядит не очень-то уютно, когда на окнах вместо занавесок — решетки. На мое счастье, кажется, в этот день не «выловили» ни одного нарушителя общественного спокойствия. Впрочем, нет, здесь уже примостилась какая-то особа женского пола.
— Новенькая? Небось к нам, в Первомайский?
Молча киваю и укладываюсь на скамью. Закрываю глаза. Жестковато. Уснуть все равно не удается: Нинка Лычкина, как запросто она себя величает, не умолкает ни на минуту.
— Подымаешь, велика беда, набила морду соседке. Ничего, скоро вернусь, еще добавлю. — И Нинка сжимает в кулак руку с затейливой татуировкой: «Боже, избавь меня от врагов, а от друзей я и сама избавлюсь».
— Наколочки-то, похоже, тюремные? — позевывая, как бы невзначай спрашиваю я.
— Они самые, — не без гордости констатирует Лычкина. — Нинка уже кое-где побывала, так что совхоз для нее — детские игрушки, — и она небрежно сплевывает на пол.
Исподволь начинаю расспрашивать о житье-бытье на поселении.
— А ты что, видно, тоже сачковала? — в свою очередь, интересуется Нинка. — Так вот, имей в виду: сачковать там не приходится. У нас, представляешь, какой порядочек заведен? Раз не выйдешь, два не выйдешь, а на третий — принуд. Кой-кому дали. После этого все как миленькие на наряд затрусили. Так что лучше сразу идти. Это тебе не кто-нибудь говорит, а Нинка Лычкина. А Лычкина трепаться не любит…
Ранним утром меня вызывают в дежурную. Усаживаюсь в уголок. Происходит смена дежурных по отделению. Милиционеры настроены отнюдь не агрессивно.
— И много дали? — не без сочувствия спрашивает тот, что сдал дежурство.
— Три.
— Это еще по-божески. А будете работать — вообще половиной срока обойдется, — подбадривает тот, что принял дежурство.
Никто, кроме капитана Голько, не знает, что тунеядка Алла Галкина и журналистка Алла Трубникова — одно и то же лицо. Значит, надо хорошо играть свою роль.
— Работать? — Я кривлю ярко накрашенный рот. — А знаете, как в песне поется?
