Она не лгала. Уже сколько времени король за ней волочился, а все еще только дотрагивался до кончиков ее пальцев, кусал ее карандаш, сходил с ума, когда она нечаянно задевала его своим платьем. В первый раз в жизни встретил такое упорное сопротивление этот «сказочный принц», избалованный успехом у женщин, преследуемый заискивающими улыбочками и надушенными записочками. Его красивая, в локонах, голова, на которой словно так и остался след от короны, легенда о его героизме, умело поддерживаемая королевой, и, помимо всего прочего, аромат соблазна, всегда окутывающий сердцееда, доставили ему немало побед в Сен-Жерменском предместье. Не одна молодая женщина могла показать в своем аристократическом будуаре свернувшуюся клубком на диване обезьянку уистити из королевской клетки, а в мире кулис, в мире в общем монархическом и благонамеренном, портрет Христиана II в альбоме актрисы мгновенно упрочивал ее положение.
Этот человек, привыкший притягивать к себе глаза, губы, сердца, привыкший к тому, что стоит ему бросить взгляд — и поплавок тотчас же дрогнет, вот уже несколько месяцев никак не мог расшевелить бесстрастную, холодную натуру Шифры. При нем она играла роль добросовестной кассирши, считала, вычисляла, переворачивала тяжелые страницы, показывала вздыхателю лишь бархатистую округлость своего профиля или дрожь улыбки в углах глаз, в кончиках ресниц. Прихоть славянина сначала тешилась этой борьбой: тут еще было задето его самолюбие, так как на него были направлены все взоры Большого клуба, а кончилось дело тем, что увлечение вылилось в самую настоящую страсть, вскормленную пустотой его праздной жизни, — страсть, пламя которой, не встречая препятствий, поднималось кверху прямо. Каждый день он приходил к ней в пять часов — в самое лучшее время парижского дня, в час визитов, в продолжение которых решается вопрос, как повеселей провести вечер, а молодые люди из числа завсегдатаев клуба, завтракавшие в агентстве и увивавшиеся вокруг Шифры, один за другим почтительно уступали ему место. Отступление молодежи, уменьшавшее цифру мелких доходов агентства, усиливало холодность красавицы, а так как Иллирийский Лев ничего больше не приносил, то Шифра уже стала прозрачно намекать Христиану, что его присутствие ее тяготит, что хотя он и король, а все-таки окошечко ее кассы ему не принадлежит, но на другой день после разговора с Томом все вдруг изменилось.
— Вас видели вчера вечером в Фантазии, ваше величество...
Этот вопрос, подкрепленный томным и грустным взглядом, приятно взволновал Христиана II.
— Да, правда... Я там был...
— И не одни?..
— Но...
— Ах!.. Есть же счастливые женщины!..
Чтобы ослабить вызов, содержавшийся в этой фразе, она поспешила добавить, что ей давно ужасно хочется побывать в этом театрике, посмотреть шведскую танцовщицу, «ту самую, — вы понимаете, о ком я говорю?..». Но муж никуда ее не возит.
Король предложил ей свои услуги.
— О! Вас все знают...
— Если мы с вами спрячемся в глубине бенуара...
Одним словом, они назначили друг другу свидание на завтра, так как завтра Том должен был вечером куда-то уйти. Ах, как они чудно провели время! Вот она, в первом ряду ложи, одетая скромно, со вкусом, по-детски непосредственно восхищается танцем иностранки, ставшей в Париже знаменитостью на час, этой шведки с угловатыми жестами, с тонкими чертами лица, с глядящими из-под начесов белокурых волос блестящими черными глазами — глазами грызуна, в которых радужка сливается со зрачком, восхищается ее летящими движениями, ее безмолвными метаниями, в которых у нее, — тем более что она одета во все черное, — есть что-то от слепого испуга огромной летучей мыши.
— Как мне весело!.. Как мне весело!.. — повторяет Шифра.
А король-вертопрах неподвижно сидит сзади нее, с коробкой конфет на коленях, и думает о том, что никогда еще не испытывал он такого упоительного чувства, как от прикосновения к этой голой руке, выступающей из кружев, как от этого свежего дыхания, струю которого он по временам ощущает на лице.
Из театра Шифра должна была ехать к себе на дачу, он вызвался проводить ее до вокзала Сен-Лазар и в карете, забывшись, прижал ее к своей груди.
— О, вы мне испортите все удовольствие! — печально сказала она.
Громадный зал первого класса был безлюден и слабо освещен. Сидя рядом с Христианом на скамейке, Шифра, дрожа от холода, куталась в его широкие меха. Здесь она уже не боялась, держалась непринужденно, беспрерывно что-то говорила королю на ухо. Мимо них время от времени проходил, покачивая фонарем, кто-нибудь из железнодорожных служащих или же ватага актеров, живших за городом и теперь возвращавшихся после спектакля. В стороне от каждой такой ватаги держалась, свято оберегая свою тайну, сплетшаяся в объятии влюбленная парочка.
— Как они, должно быть, счастливы!.. — шепотом говорила Шифра. — Ни уз, ни обязанностей... Всегда следовать влечению сердца... Все остальное — обман...
