То был мавр. Подле него сидел Игнаццио да Палермо, держа в руках медальон в виде золотого диска со странным образом изогнутым крестом, выложенным из мелких жемчужин. Нескольких жемчужин недоставало.
– Вы храбро сражались, – добавил мавр.
Кангранде отнял от лица полотенце.
– Очень храбро, – сухо произнес он. – Я слышал, у тебя был разговор с моей сестрой.
В комнатах, которые занимали ее отец и братья, Антония поспешно распаковывала багаж. Большая часть вещей должна была отправиться в соседнюю комнату, где пока писал Данте. Сразу по возвращении из Domus Nova он заявил, что желает поработать.
– Милая, я невообразимо рад тебя видеть, но сейчас моего внимания требует Муза. Подожди немного, мы поговорим, когда вернется твой брат.
– Конечно, отец. Что может быть важнее ваших стихов, – отвечала Антония и не смогла удержаться, чтобы не уточнить: – Вы намерены работать над «Чистилищем»?
Данте важно кивнул.
– Я пока написал только треть шестой песни – переезд и обязанности по отношению к нашему покровителю оторвали меня от пера.
– Но, отец, – встрял Джакопо, который уже давно ждал повода встрять, – надо ведь что-то делать! Я имею в виду, Пьетро только что с поединка!
– И что же, малыш Джакопо, по-твоему, мы должны сделать? – вопросил поэт.
– Ну, например, я мог бы нанять пару-тройку телохранителей… или еще каких головорезов, – бодро начал Поко, – чтобы поквитаться с Марцилио!
Данте помрачнел.
– Хотя твое чувство справедливости в каком-то смысле делает тебе честь, ты, надеюсь, понимаешь: я не могу допустить, чтобы мои дети оказались втянуты в междоусобную борьбу. В мире и так уже свирепствует человеческая глупость. Даже Кангранде не в силах потушить этот пожар. О ужас! – Данте воздел руки, всем своим видом выражая негодование. – Междоусобицы нас погубят! О Италия, тебя превратили в дом для удовлетворения самых жестоких страстей!
Антония бросилась в кабинет отца и принялась зажигать лампы.
– Отец, присядьте. Скорее, пока горит огонь вдохновения. Джакопо, если тебе не терпится что-нибудь сделать, будь любезен, согрей воду для Пьетро – он наверняка захочет помыться, когда вернется.
Взяв отца за руку, девушка подвела его к столу, заваленному черновиками. Не зная, каковы его привычки, Антония просто вложила перо отцу в руку и направилась к двери.
– Но, отец, – не отставал Поко, не желавший убираться из кабинета, – у Каррары зуб на нашего Пьетро с самой Виченцы!
– Джакопо, отец занят!
– Не надо меня учить, сестренка.
– А тебе не надо путаться у меня под ногами.
– Нет, этак я ни строчки не напишу! – вскричал Данте.
Антония резко развернулась на пятках:
– Видишь, Поко, что ты наделал!
– Империя, замолчи!
Антония захлопнула дверь за Поко.
– Простите, отец. Я прослежу, чтобы он вам не мешал.
Данте безнадежно махнул рукой.
– Дело не в Джакопо. Столько всего сразу навалилось. Мой… сын – ох, я чуть было не сказал «последний оставшийся в живых сын», а это не так… Ведь Пьетро – мой наследник, и он едва не погиб у меня на глазах, а чего ради? Я сержусь на него – но гордость уравновешивает мой гнев. У Пьетро обостренное чувство справедливости, и мне за него страшно – как он станет жить дальше в этом несправедливом мире? Кангранде-то все прекрасно понимает. Жаль, что он не может быть императором. А Церковь между тем допускает разрешение споров посредством дуэлей! И как только Господь терпит такое постыдное положение дел? – Данте покачал головой. – В таком состоянии я не могу писать. Вергилий должен встретиться с Сорделло;[58] я планировал, что они станут говорить о поэзии, а затем отправятся в Долину земных властителей. Нет, я слишком зол, чтобы писать! – И он отбросил перо.
– Чепуха, – мягко проговорила Антония, поднимая перо и снова вкладывая его в руку отцу. – В письмах вы часто признавались, что стихи, которыми вы более всего гордитесь, пришли вам в голову спонтанно, что вы никогда не обдумывали их заранее. Если вы гневаетесь, используйте именно эти эмоции. Вычеркнуть никогда не поздно. А вот упускать такое волнение непростительно – ведь его, возможно, диктует Муза.
Данте нехотя кивнул, затем произнес уже решительнее:
– Ты права. Я заставлю трепетать весь Апеннинский полуостров, я покажу зачинщикам междоусобиц, до чего они довели нашу прекрасную землю! – Он взял перо, обмакнул его в чернила и принялся писать убористым почерком, так хорошо знакомым Антонии: «Ahi serva Italia, di dolore ostello…»[59]
Несколько секунд девушка не сводила с отца глаз, затем выскользнула из кабинета и перевела дыхание.
«Как хорошо я сделала, что приехала. Я нужна ему».
Другая дочь обиделась бы на отца, который после долгих лет разлуки даже не поговорил с ней по душам. Но только не Антония: у нее было странное ощущение, что воплощение мечты лучше мечты как таковой.
