Неаполь 18 века принимает в своем городе признанную приму и все аристократическое общество собралось в старинном театре, чтобы услышать дивный голос строптивой певицы. Но почему она отказывается встречаться с восторженной публикой и не подпускает к себе поклонников? А что если ее тщательно оберегаемое уединение будет случайно нарушено и предусмотрев все, чтобы оказаться в тишине одиночества, она обнаружит себя запертой в комнате вдвоем с непрошеным гостем?
Она оглядела себя в зеркало и осталась почти довольна: красный бархат обтягивал точеную фигуру, рубины сверкали на белоснежной тонкой шее, а голову венчала корона-солнце – настоящее произведение искусства, скрывающее под собой ее роскошные белокурые локоны. Корона с расходящимися золотыми лучами была значительно больше головы и придавала величие всей фигуре. Строгим взглядом она еще раз осмотрела себя в зеркале и, повернувшись в сторону высокого розовощекого господина с усами, серьезно сказала:
– Я готова. И проверьте, чтобы в конце все было, как я привыкла.
Девушка с абсолютно прямой спиной и царственной походкой шла по еле освещенному коридору, стараясь не задеть нагроможденные в хаотичном порядке устройства и декорации. Сомнений не было, концерт пройдет как всегда хорошо, хоть она и впервые в этом городе. Лишь бы не было снова назойливых посетителей. Вильгельмина вздохнула, но быстро взяла себя в руки: расправила плечи, широко улыбнулась, пока еще невидимым для нее зрителям, и вышла на подмостки лучшего театра Неаполя. Весь цвет общества, несомненно, собран здесь. Отчего-то думалось о том, что, если люстры плохо закрепили, воск от свечей может капать дамам на прически. Ей это, конечно, не грозит, ведь локоны надежно защищены короной. Так уж сложилось, что расходящиеся лучи давно стали частью образа, и без своей короны-солнца она попросту отказывалась выходить на сцену. Она – прима, а значит, ей все позволено.
Стоило лишь приоткрыть розовые губки и издать первые звуки, как по залу прошел вздох восхищения. Она знала, как магнетически действует звучание ее голоса на людей. Предположить такую силу и глубину тембра в этой стройной фигурке не мог никто, и это несоответствие неминуемо приводило к фурору. Несколько раз ей приходилось останавливаться, чтобы дать успокоиться залу, заходившемуся в овациях.
Она давно не получала радости от этого восторга, что было странно, ведь музыка являлась ее единственной страстью. Наверное, не зря люди считали ее ужасно холодной. Так и есть, она совсем не умеет чувствовать радости, ни от их восхищения, ни тем более от их навязчивого общения. Восторженные зрители, так и норовящие перейти в разряд поклонников, – это, пожалуй, самое большое разочарование ее великой профессии. Ах, как было бы хорошо, если бы их совсем не было, и можно было бы сутки напролет оттачивать свое мастерство в классе, занимаясь пением до изнеможения, извлекая все более недоступные ноты и постигая искусство филигранного владения голосом. Девушка обвела замерший зал взглядом и исполнила финальную фразу. Зрители вскочили в едином порыве. Крики «браво» тонули в овациях, а она неподвижно стояла посреди сцены, пока не опустился занавес. Потом резко развернулась и быстро пошла в сторону своей гримерной комнаты. Розовощекий импресарио, заходясь от восторга и переполнявших его эмоций, набросил ей соболиное манто на плечи, помня, как сильно она всегда мерзнет, и быстро закрыл за ней дверь, перегородив проход уже рвущимся поклонникам с корзинами цветов.
Лишь оказавшись одна в комнате, Вильгельмина разрешила себе повести немного плечами и расслабиться. Сняла свою корону и позволила роскошным белокурым локонам упасть на красный бархат, обтягивающий плечи.
– Вы просто великолепны! – раздался мужской голос из-за высокого, повернутого спинкой старинного кресла, наверняка не раз использовавшегося в качестве реквизита в спектаклях на тему древних королей.
Она отскочила, инстинктивно спрятавшись за второе кресло с такой же резной высокой спинкой, и одновременно с возмущением, страхом и недоумением посмотрела в сторону источника звука. Из-за кресла вышел молодой мужчина. Высокий, с некоторой аристократической бледностью и вполне серьезными глазами, без тени издевки или превосходства.
– Простите, я одолжил вашу комнату для небольшого отдыха и не сразу понял, что она так быстро вам понадобится. Я думал, вы еще добрых полчаса будете кланяться восторженной публике и принимать от них комплименты и цветы.
– Да вы наглец!
– А разве это не обязательная часть программы? Сколько помню себя, в этом театре приезд примы такого уровня, как ваш, неизменно заканчивался корзинами цветов и брызгами шампанского. Где же это все? Я видел у входа целый воз цветов. Мужчины у нас в городе, знаете ли, умеют быть галантными.
– Немедленно вон! Покиньте комнату! Вы ведете себя неподобающе. Это худший город в моей жизни!
– Правда? А что вы уже успели в нем посмотреть? Я слышал, вы вчера так и не вышли из своего номера, сильно огорчив наших добрых неаполитанцев. Знали бы вы, сколько было версий вашего затворничества!.. Интересно, а в чем реальная причина? Вам нездоровилось? Вы посчитали наш город слишком недостойным столь высокой особы? Но поверьте, к нам и европейские монархи не брезговали заезжать.
– Я уволю этого пройдоху с его напыщенными усами и вечно краснеющими щеками. Как он мог впустить вас сюда?
