Корона мечей полностью

Ранним утром, когда солнечный свет потоком вливался через окно, Сине обмакнула в чернила перо, но прежде чем она успела написать следующее слово, дверь распахнулась и в комнату ворвалась Амерлин. Густые черные брови Сине взметнулись вверх. Она никак не ожидала увидеть Элайду; возможно, даже появление самого Ранда ал’Тора удивило бы ее меньше. И все же она положила перо и спокойно поднялась, опустив серебристо-белые рукава, которые закатала, чтобы не испачкать чернилами. Она присела – ровно в той степени, в какой это уместно для Восседающей, которую в ее собственных апартаментах посетила Престол Амерлин.

– Надеюсь, вы не обнаружили какую-нибудь Белую сестру, спрятавшую ангриал, Мать. – Столько лет прошло, а легкий акцент Лугарда все еще чувствовался в ее речи. Сине горячо надеялась, что появление Амерлин не связано с тем, о чем она упомянула. Неожиданная атака Элайды на Зеленых, предпринятая всего несколько часов назад, в то время как большинство из них еще спали, вероятно, до сих пор вызывала возмущенные вопли и зубовный скрежет. На памяти ныне живущих никого еще не наказывали розгами за хранение ангриала, а сейчас это произошло сразу с двумя. На Амерлин, верно, опять накатил один из ее мерзких приступов бешенства.

Но если совсем недавно Элайдой и владело бешенство, сейчас от него, похоже, не осталось и следа. Некоторое время она пристально разглядывала Сине, холодная, точно замерзший пруд, в своем шелковом платье с красными вставками, а потом перевела взгляд на резную полочку, где стояли миниатюры из поделочной кости, изображающие членов семьи Сине. Все они давно умерли, но она все еще любила каждого из них.

– Ты не поднялась в Собрании, когда меня выбирали Амерлин, – сказала Элайда, взяв портрет отца Сине, но тут же поставила его обратно и взяла портрет ее матери.

Брови Сине едва не поползли вверх снова, но она сдержалась, поскольку взяла за правило не удивляться ничему больше раза в день.

– Я узнала о том, что Собрание восседает, когда уже было слишком поздно, Мать.

– Да-да. – Отложив портрет, Элайда подошла к камину. Сине всегда питала слабость к кошкам, и резные деревянные фигурки этих животных, иногда в очень забавных позах, теснились на каминной полке. Амерлин хмуро оглядела эту выставку, зажмурилась и слегка вздернула подбородок. – Но ты осталась, – продолжала она, быстро обернувшись. – Все Восседающие, которых не оповестили, сбежали из Башни и присоединились к мятежницам. За исключением тебя. Почему?

Сине вскинула руки:

– Что еще я могла сделать, Мать? Целостность Башни важнее всего. – Независимо от того, кто именно в ней Амерлин, мысленно добавила она. И что она так уставилась на моих кошек, хотела бы я знать? Конечно, она никогда не задала бы этого вопроса вслух. Серейлле Баганд, прежде чем стать Амерлин, была одной из самых свирепых Наставниц Послушниц – именно в год ее возвышения Сине заработала свою шаль – и стала гораздо более свирепой Амерлин, чем могла бы быть Элайда, что бы той ни взбрело в голову. Сине слишком долго придерживалась определенных правил приличий, и они слишком глубоко засели в ее душе, чтобы она могла запросто от них отказаться. И неважно, нравится ей женщина, которая носит полосатую накидку, или нет. Любить Амерлин вовсе не обязательно.

– Целостность Башни важнее всего, – согласилась Элайда, потирая руки. – Ее необходимо сохранить. – И все же почему Элайда так нервничает? Эта женщина могла своенравно вспылить, иногда говорила очень резко и хлестко, но никогда не нервничала. – То, что я скажу тебе сейчас, Сине, запечатано Пламенем. – Рот у нее перекосился, и она раздраженно повела плечами, так что накидка перекосилась на спине. – Надеюсь, ты не забыла, что это означает? Если бы я могла выразиться иначе, чтобы до тебя дошло, насколько важно сохранить эту тайну, я так и сделала бы. – Голос ее был сух, как многолетняя пыль.

– Ваши слова останутся в моем сердце, Мать.

– Я хочу, чтобы ты... Я приказываю тебе... Ты должна провести расследование. И сохрани сам факт его проведения и результаты в своем сердце. Если о нем услышит тот, кому не следует, это может привести к гибели всей Башни.

Брови Сине взметнулись вверх. Гибель всей Башни?

– Все останется в моем сердце, – повторила она. – Может, вы присядете, Мать? – Это было вполне прилично – в ее собственных апартаментах предложить Амерлин кресло. – Налить вам мятного чая? Или сливового пунша?

Отмахнувшись от предложенного угощения, Элайда уселась в самое удобное кресло. Его вырезал отец Сине в подарок по случаю получения дочерью шали, и с тех пор, конечно, на нем не раз менялись подушки. Эта Амерлин и в простом деревенском кресле сидела, как на троне, – с прямой спиной и железным самообладанием. Она поступила очень нелюбезно, не предложив хозяйке сесть тоже, но Сине лишь сложила руки и осталась стоять.