Не все сны предвещали будущее. Поцелуи Гавина сменялись давно забытыми картинами детства, когда она с сестрами бегала по весеннему лугу, и кошмарами, в которых Айз Седай, нещадно стегая, гнали ее по бесконечным коридорам, где среди теней бродили уродливые твари; ухмыляющаяся Николь обличала ее перед Советом, а Том Меррилин, выйдя вперед, давал свидетельские показания. Эти последние сны недремлющая часть ее сознания отбрасывала; другие, наоборот, упрятывала поглубже, чтобы позднее вытащить их в надежде понять, что они означают.
Эгвейн стояла перед уходящей в бесконечность стеной и царапала ее голыми руками, пытаясь разрушить. Стена не была каменной, она состояла из множества дисков, наполовину белых, наполовину черных – таков древний символ Айз Седай, и почти так же выглядели печати на узилище Темного. Вначале печатей было семь, но сейчас несколько из них оказались разрушены, а другие едва держались, хотя никто не понимал, как такое могло случиться, ведь даже с помощью Единой Силы невозможно сломать
Мэт сидел на окутанной тьмой вершине холма, глядя на представление иллюминаторов, на их великолепные фейерверки. Внезапно он вскинул руку, она потянулась вверх и в конце концов стала такой огромной, что схватила один из летящих в небе огней. Теперь огненные стрелы вырывались из его сжатого кулака, и Эгвейн стало безмерно страшно. Это могло оказаться смертельно опасным для множества людей, могло привести к изменению мира. Мир, однако,
Ремни, обхватывающие плечи и талию, прижимали ее к плахе, и топор палача опускался, но она знала, что кто-то где-то мчится, выбиваясь из сил, и если он прибежит вовремя, если успеет, топор еще можно остановить. Если же нет… Она почувствовала, как мурашки побежали у нее по спине.
Логайн со смехом перешагнул через что-то лежащее на земле и взобрался на черный камень. Она взглянула вниз, и ей показалось, что он перешагнул через тело Ранда, лежащее на похоронных дрогах со скрещенными на груди руками. Эгвейн бросилась к дрогам, но стоило ей коснуться лица Ранда, как оно рассыпалось на части, точно он был бумажной куклой.
Золотой ястреб, раскинув крылья, коснулся ее лица. Она ничего не знала о нем, кроме того, что ястреб этот женского пола и что каким-то образом они связаны друг с другом.
Человек умирал, лежа на узкой постели, и для нее было почему-то крайне важно, чтобы он не умер. Однако неподалеку уже складывали хворост для погребального костра и взмывали вверх голоса, поющие песнь радости и печали.
Смуглый молодой мужчина держал в руке нечто столь ослепительно сверкающее, что никак не удавалось разглядеть, что это такое.
Все новые и новые образы мелькали в сознании, и бодрствующая часть ее мозга лихорадочно сортировала их, пытаясь понять, что именно они означают. Конечно, по-настоящему она не отдыхала, но ничего не поделаешь; так надо. Как и во многих других случаях, она делала то, что должно.
– Вы просили разбудить вас на рассвете, мать.
Эгвейн распахнула глаза и против воли попыталась вжаться в подушку, отшатнувшись от склонившегося над ней лица. Унылого, потного. Вряд ли, проснувшись, приятно первым увидеть именно его. Ничего не скажешь, Мери проявляла к ней все возможное уважение. Однако длинный тонкий нос, постоянно обиженно опущенные уголки губ и темные глаза, выражающие крайнее осуждение всех и вся, создавали впечатление, что, по ее мнению, в этом мире нет ничего хорошего, как бы другие ни старались убедить в обратном. К тому же унылый тон обладал удивительной способностью придавать всему сказанному прямо противоположный смысл.
– Надеюсь, вы хорошо спали, мать, – произнесла служанка, хотя в ее взгляде явственно читался укор в лени. Черные волосы были уложены над ушами такими тугими кольцами, что казалось, болезненно стягивали кожу лица. Мери всегда одевалась в плотную одежду темных, мрачных тонов, несмотря на то что страшно потела, и это лишь усиливало общее впечатление уныния.
Жаль, что Эгвейн не удалось хоть немного по-настоящему отдохнуть. Зевая, она поднялась с узкой походной постели, с помощью щетки почистила солью зубы и умылась, пока Мери готовила ей одежду на день. Натянула чулки и свежее белье, вытерпела, пока на нее надевали все остальное. «Вытерпела» – самое подходящее слово.
– У вас тут прямо колтун, – угрюмо ворчала Мери, яростно водя щеткой по ее волосам; у Эгвейн так и вертелось на языке: «Может, ты думаешь, что я нарочно путаю их ночью?», но она сдержалась. – Я так понимаю, мать, сегодня мы будем весь день отдыхать здесь, – говорила Мери, а ее отражение в зеркале так и кипело негодованием по поводу всеобщей праздности. – Голубое очень пойдет к вашим волосам, мать, – произносили уста Мери, в то время как выражение ее лица обвиняло в суетности.
