– Да, а сначала чуть не убил. Ничего бы не случилось, если бы он не повез Элли туда, чтобы…
Мама понижает голос, но мне все равно слышно.
– Бог знает что они там собирались делать. Если ты не велишь ему уйти, то велю я.
Джеб. Я вздрагиваю, и трубка капельницы натягивает нежную кожу на предплечье.
Такое ощущение, что я в плену. Как в грязевой могиле. Борясь с неприятным ощущением в животе, я хочу попросить родителей вынуть иглу, но горло горит и связки не слушаются. Трубки, которую всунули мне в трахею, уже нет, но от нее осталась память.
Родители продолжают спорить. Очень приятно слышать, что папа защищает Джеба, но я закрываю глаза и надеюсь, что они уйдут и оставят меня наедине с шепчущимися растениями. Особенно с белыми розами в вазе. Необязательно читать прикрепленную к букету открытку, чтобы догадаться, что это от Джеба.
– Мама… – Я сама не узнаю звук, который срывается с моих губ. Он больше похож на свист воздуха, выходящего из проколотой покрышки, чем на голос.
– Элли?
Светлые, длиной до подбородка волосы обрамляют мамино лицо, когда она склоняется надо мной. Она всегда выглядела моложе своего возраста. Тридцать восемь лет – и ни одной морщинки. Черные ресницы обрамляют синие глаза, испещренные бирюзовыми крапинками – точь-в-точь павлиний хвост. Белки обведены красными кругами – ясно, что мама устала или плакала. Но она по-прежнему красива – хрупкая, гибкая, горячая, как будто внутри у нее солнце.
Так и есть. Там светится магия, которой она никогда не пользовалась.
Та же магия, что и во мне.
– Милая моя девочка…
Ее нежные черты расслабляются от радости. Мама гладит мою щеку, и от этого прикосновения становится так хорошо… Много лет она боялась ко мне прикоснуться… боялась причинить вред, как в тот раз, когда ранила меня ножницами.
– Помидорчик, дай лед, – говорит мама.
Папа выполняет ее просьбу и стоит рядом, пока она пластмассовой ложкой кормит меня из картонного стаканчика. Лед тает, и горлу становится легче. Вода на вкус как амброзия. Кивком я прошу еще.
Они оба молча и встревоженно наблюдают, как я глотаю лед, чтобы умерить боль в горле.
– Где Джеб?
От усилия горло саднит, и морщусь. Мамино лицо напрягается.
– Он был со мной в воде, – продолжаю я. – Я должна знать, что с ним всё в порядке.
Для пущего эффекта я кашляю, хотя ощущаю не притворную, а настоящую боль.
– Пожалуйста…
Папа кладет руку на мамино плечо.
– Джеб цел и невредим, Бабочка. Позволь нам сначала позаботиться о тебе. Как ты себя чувствуешь?
Я расправляю ноющее тело.
– Всё болит.
– Да уж наверное.
Темные папины глаза полны слез, но он блаженно улыбается, когда, протянув руку, гладит меня по голове.
О лучшем отце не стоит и мечтать.
Если бы только бабушка с дедушкой дожили до моего рождения. Они гордились бы своим сыном, таким заботливым и верным.
– Я скажу Джебу, что ты очнулась, – продолжает папа. – Всё это время он был здесь.
Невозможно не заметить, что мама тычет папу локтем под ребра, но он ничуть не смущается. Проведя рукой по своим темным волосам, папа выходит в коридор и закрывает за собой дверь, прежде чем мама успевает возразить.
Она вздыхает, ставит чашку на тумбочку у кровати, придвигает из угла зеленый мягкий стул и садится, оправляя шелковое платье в горошек.
Когда ее только выпустили из лечебницы, мама буквально не отходила от меня, наверстывая всё то время, которое мы упустили. Мы вместе готовили, занимались стиркой и уборкой, возились в саду. Вещи, которые большинство людей сочли бы скучными и неприятными, казались сущим чудом, потому что наконец я делала их с мамой.
Однажды в субботу я привела ее в «Нити бабочки» – винтажный секонд-хенд, где я работаю. Там мы вместе перебирали вешалки с одеждой.
Большинство нарядов в магазине – в моем вкусе, и мы спорили чуть ли не над каждой вещью, пока не нашли оригинальное атласное темно-фиолетовое платье в горошек с ярко-зеленым поясом и точно таким же подъюбником, выглядывающим из-под подола. Я уговорила маму его купить. Она привезла платье домой, но до сих пор не желала его носить, пусть даже папе оно безумно понравилось. Мама утверждала, что она в нем слишком бросается в глаза. Я спросила, почему она не хочет порадовать папу хотя бы одной мелочью после всего, что он для нее сделал. Тогда мы впервые поссорились после ее возвращения из больницы. Теперь я уже потеряла счет нашим стычкам.
Не могу не заметить, что мама надела это платье сегодня.
– Привет, мам, – хрипло говорю я.
Она улыбается и заправляет прядь волос мне за ухо.
– Привет.
– Отлично выглядишь.
Она качает головой и подавляет всхлип. Прежде чем я успеваю понять, что сейчас будет, мама вдруг наклоняется и утыкается лицом мне в живот.
– Я думала, что потеряла тебя…
Ее голос звучит сдавленно, неровное горячее дыхание проникает сквозь одеяло.
– Врачи никак не могли привести тебя в чувство.
– Ох, мама… – говорю я и глажу мягкие волосы у нее на виске, там, где их держит блестящая фиолетовая заколка. – Всё хорошо. Благодаря тебе. Понимаешь?
