Теперь я хочу сообщить вам приятную для вас новость. Господина Шершпинского арестовали, увезли в столицу для разбирательства.
Евгений Аристархович понизал голос:
– Скажу больше, сам Герман Густавович стоит на пороге отставки. Он ездил в Омск, говорят, что стоял там на коленях перед генерал-губернатором. Но отставки ему не избежать. Просто в Петербурге пока еще не подобрали ему замену.
– Его судить мерзавца надо! Вот уж кто преступник, так преступник!
– Не нашего это ума дело, дорогой Философ Александрович, царем он был назначен, царю и решать. Таких не судят, вы же знаете. Скажут: утомился, надо дать отдохнуть, да и переведут в другое хлебное место.
– Ладно, Женька! Я понял, что ты меня отпускаешь.
– Конечно! И прошу извинить за все доставленные вам неудобства. Но кто же вас просил дружить с таким человеком, как Рак?
– Рак? Кто это такой?
– А карлик.
– Его звали Зонтаг-Брук.
– Как выяснилось, у него много имен и фамилий. Среди шпаны он известен как Рак.
– Ага! Но уж очень он такой, авантажный и вальяжный, маседуан и маскарон [13] . Все науки превзошел. Поймали его? Нет? На заимке есть портрет, можно срисовать и отдать агентам.
– В этом нет нужды, Философ Александрович. – Сего Рака надо искать теперь на дне Томи. Боюсь, что его уже съела рыбка. За ним множество художеств. Вот, скажем, недавно нашли в склепе бедного юношу Мишу Зацкого. Заманил его Рак. А матушка Мишина и без того была больна, а как узнала о судьбе сына, так сразу скончалась. А вот, пойдем, в кладовку, что я вам покажу.
Евгений Аристархович взял Горохова под руку. Они спустились в подвал. Евгений Аристархович подошел к бочке, рывком скинул с нее крышку. Горохов глянул, отступил:
– Что это? Человек в воде?
– Человек в рассоле. Это привез неизвестный мужик в подарок Шершпинскому. Сказал, что бочка с кочанной капустой в подарок из деревни. А там засоленное тело беглого каторжника Петьки Гвоздя, или же иначе Петра Гвоздарева. И этот подарочек устроил Рак. Гвоздь ему стал не нужен. Вот с какими фруктами вы возжались!
– Да, я чувствовал что-то неладное, да, видно, с годами нюх потерял. Это же мнимый купец Лошкарев! Ах, мазурики! Ну, собаке и смерть собачья… А Улафа ты освобождаешь?
– Зачем же? Иностранный шпион, участвовал в банде. Зачем же я буду останавливать такое хорошенькое дельце?
– Ты, Женька, брось! Я сего шведа знаю. Он настоящий ученый и никакой не шпион. Он и так уже настрадался. Давай-ка выпусти его. Иначе и я из кутузки никуда не пойду. Да ты награду на каком-нибудь ином деле заработаешь. А вот буду я новый прииск открывать, тебя в долю возьму, богатым станешь.
– Ну, мне за золотом гнаться не приходится. Я к своей работе прикипел. Ладно, казнить, так казнить, миловать, так миловать! Так и быть, выпущу твоего шведа. Только ты, Философ Александрович, сам проследи, чтобы он побыстрей уехал из Томска. И лучше всего, чтобы он вообще убрался из России в свою Швецию.
– Ладно! Но я хочу выйти отсюда вместе с ним.
– Что ж. Сейчас его приведут.
И вскоре привели Улафа. Одежда на нем была изорвана в клочья, тело все в синяках и ссадинах. Он заметно поседел.
– Ну, как тебе, швед, наша российская наука? – спросил Философ Александрович. Улаф промолчал, Видно, было не до разговоров.
– Идем, швед! Нас отпускают! – сказал Философ Александрович.
– Подождите! – остановил Евгений Аристархович. – Я не могу выпустить господина Страленберга в таком виде. Гаврила Гаврилович! Принесите господину Страленбергу новый костюм.
Охранник Гаврила Гаврилович через минуту вернулся в кабинет с отличным новым гороховым костюмом.
– Нет ли костюма другой расцветки? – невольно спросил несчастный Улаф. На что Гаврила Гаврилович привычно ответил:
– Бери, барин, что дают, у нас не хранцузский магазин.
Вскоре Улаф и Горохов шли уже по Почтамтской. Навстречу им двигалась пышная процессия. В коляске, которая вся была засыпана цветами, ехал угрюмого вида человек. За коляской следовал пожарный оркестр, солнце резвилось на медных касках и трубах. Звучала музыка. Музыканты исполняли попеременно, то старый российским гимн «Коль славен Господь во Сионе», то новый «Боже, царя храни». Обычно оба этих гимна исполнялись в особо торжественных случаях.
Женщины из открытых окон бросали на дорогу цветы, подбрасывали в воздух свои чепцы. Крик «ура» катился от окна к окну.
– Чего орете? – ухватил Горохов за ворот восторженного гимназистика.
– Ивана Алексеевича Комиссарова везут. Из ссылки едет. Каторжник бывший. В Петербурге его сын, Осип Иванович, государя императора спас. Караказов стрелял, а Осип-то руку преступную с пистолетом в сторону отвернул. Вот отец Осипа теперь едет в столицу с почетом.
– Видишь, что творится, шведец? – сказал Философ Александрович. – Героя везут! Россия – страна героев! То герой Севастополя, то герой – не поймешь чего. Каторжник. А его цветами осыпают. Тут и цари, и каторжники, все вперемешку! И сам черт эту Россию не разберет, а ты решил разобраться. Зря!
