– Ну, посмотрим, посмотрим, – сказал Иван Васильевич Смирнов, – не станет же новое правительство рубить сук, на котором сидит? Куда оно без нашего брата, купца? Но надо нам пойти навстречу новой жизни. Как? Сейчас стали возвращаться в Томск политссыльные из нарымской ссылки. Здесь их встречают, как героев. Устраивают для них концерты и приемы. А это все карбонарии! Большевики там, эсеры, меньшевики и черт их там еще разберет! Главное в чем? Разве нам надо, чтобы они тут у нас оседали, в городе? Да нет, если мы не совсем дураки. Они тоже небось по своей Европе соскучились. Давайте соберем хорошую сумму, пойдем в их комитет. Вот вам денежки. Езжайте в свои Петербурги, Тамбовы или хоть в Крым, на Кавказ. Поправляйте здоровье!
– Есть примета, – сказал купец Голованов, – подавать нищим деньги – это к слезам, к несчастью. Нищим можно подавать жратву и одежду.
– Ты не прав, – улыбнулся Гадалов, – в данном случае эта примета не подходит. Слезы могут быть, – если эти бывшие ссыльные накопятся в Томске в большом количестве. Тут у нас и так кого только нет! Вот я сейчас сделаю подписной лист, давайте, все дружненько поможем страдальцам. Лишь бы из Томска быстрее умотали. Ветер им в зад!
Грозы грохотали над Томском и сыпали огромные градины, убивавшие зазевавшихся цыплят во дворах. Летели ужасные шаровые молнии. Дочку вдовицы Евдокии Никитичны Маклаковой, Малашу, гроза стукнула неподалеку от Преображенского храма. Убило молодую женщину насмерть, а ребеночек, которого она несла на руках, жив остался, только ботиночек с левой ноги у него слетел да чуть-чуть пяточку дитятку обожгло.
Вдова Евдокия Никитична теперь каждый день свечки в этом храме ставит, хоть и неблизко живет. Ведь это, может, знамение Божье? Мальчик-то сураз был, неизвестно от кого Малаша его прижила. Вот, мол, бабушка воспитывай внука!
Ну, стала ходить Евдокия Никитична молиться в Преображенский храм. Там и батюшка такой благолепный, хотя и молодой, но мудрый. Он по поводу молоньи целую проповедь сказал. Дескать десница Божья знает, куда метит. Между прочим, сам-то батюшка нынче летом громоотвод на куполе, на самом кресте, установил. Потому, что он еще и грамотный человек. И опять проповедь сказал: Бог не против науки, он против всякого бесовства.
Все больше прихожан стало в Преображенский храм ходить, батюшку Златомрежева слушать. И голосом, и волосом приятен, и обходителен, всем взял.
Однажды вышла Евдокия Никитична из храма, вся после моления размякшая, благостная, глядь – возле церковной ограды на старой армейской шинели ее бывший приемный муж лежит, Федор Салов. Рядом с ним крест на крест два костыля лежат, а левая нога у него по самое колено отсутствует. Тут же на траве – у Федьки картуз вверх дном перевернутый, и в том картузе пятаки и рубли лежат. Впрочем, рублей-то всего два, а пятаков много.
– Федюшка! Да как же это? Ты на психу в арестантское отделение как дизентир был определен! А ноженька-то, что же такое с ней случилось? Неужто психи отломили?
– Молчи, дура-баба! Не видишь, что ли, перед тобой фронтовик заслуженный находится? – вскричал сердито Федька. – Вон же на груди кресты георгиевского кавалера! Так подай увечному воину Христа ради!
– Феденька! Может, домой пойдем? Ты же видишь, на руках у меня твой внучек! Его Петей зовут. Знамение было, его тоже в ноженьку, как тебя, молоньей ударило!
– С тобой говорить, что со старой луженой пуговицей! Какой такой внучек, если у нас детей не было? И в ногу меня не молоньей ударило, а германской шрапнелью. Я геройский воин! А вы мне на психу даже передачу ни разу не принесли, хотя в кладовке и окорока были, и сало!
– Феденька! Носили передачу, так ведь нам сказали, что сбежал ты!
– Ну и сбежал! На фронт сбежал, за родину страдать! А ты старая образина иди своей дорогой, ты раньше не краше помела была, а теперь тебя и кобель шелудивый не станет!
– Ах ты! – вскипела Евдокия Никитична, – ни будь рядом храма, я бы тебе такое сказала! Вор! Фармазон!
– Иди-иди! – не то сейчас костылем между глаз засвечу!
Всю эту картину наблюдал юноша в модном костюме, худой бледный, больной по виду. Он стоял возле церковной калитки, но внутрь не входил, словно ждал чего-то. Глаза его блуждали. И когда Маклакова с внуком скрылась за углом, юноша поздоровался с Федором, сказав:
– Вы меня не узнали? Мы с вами вместе были под стражей на психолечебнице. Я – Коля Зимний.
– А-а! Я тебя сразу не признал. Там ты в халате был, а тут таким франтом ходишь. Тебя выпустили? Сейчас ведь свобода пришла, всех выпускают!
– Да нет, не всех. Уголовные сидят. Просто с меня обвинение сняли. А политических, да, выпустили всех. Этот Криворученко, что пытался цепи грызть, пообещал врачам, что всех их отдаст под суд.
– Лихой-лихой парняга! А ты – что? Куда идешь?
– Мне нужен священник Златомрежев.
– О! В дьячки решил податься?
– Да нет, просто совета хочу спросить.
– Ладно, иди спрашивай! А как разбогатеешь, так подавай мне не меньше рубля, как израненному воину!
