А местным? Местным ещё хуже, чем щенок. Змеёныш. Мужики-то, которые с Кабаном вернулись, рассказали, поди, как он раненых нагабаров добивал. Тут-то ему, небось, и конец придёт. А куда деваться? Куда он денется, кому он нужен…
Жуга тихонько выскользнул во двор. Кабан, небось, одёжу свою отберёт хорошую, и обувку тоже, да и…
— Вот ты где! — раздался злорадный голос Войши.
Жуга втянул голову в плечи. Он за зиму-то вытянулся и окреп, но и Войша меньше не становился. Отрок, уже скоро и вовсе возмужает, а уж злющий-то! Ведь и раньше Жугу за что-то бил, а Жуга тогда и вовсе ничего не сделал!
— Чего тебе? — пробормотал Жуга.
— Что, бросили тебя твои чужаки? — злорадно спросил Войша и толкнул Жугу в плечо. Несильно толкнул, так, примерялся. — Теперь ты у Кабана не любимый сынок? Трус, подлиза! А расскажи, чему они тебя научили? Небось навоз за ними убирать?
— Я тебя не трогал, — тихо сказал Жуга, но разве Войшу этим уймёшь? Как ещё всё поселение не позвал посмотреть, как «змеёныша» бить будет.
— А помнишь, как они меня плетью огрели? — не отставал Войша. — Теперь-то они за тебя не заступятся! Где они теперь? Сбежали! Хвосты поджали и сбежали!
Жуга, конечно, помнил. Войша тогда хотел подглядеть, как пришлые Жугу гоняли, а им такое без надобности. Сами-то над ним ухохатывались, а мальчишек местных и убить могли, если те не убегали. Нечестно это! Он никому тут ничего не сделал и к Нэндру не напрашивался! И мужики-то тоже хороши. Сами головы поднять при пришлых боялись, а теперь-то конечно! Петухами расхаживают! Прогнали чужаков! Да кто прогнал? Увар и прогнал, он пусть и гордится, а вы-то тут при чём? И Войша туда же!
Войша толкнул его сильней, но Жуга устоял. Не зря ж его пришлые-то гоняли и били, если падал. А Войша окинул взглядом его фигуру и вдруг догадался, чем посильней уесть.
— Нож-то отдай, — приказал мучитель. — Ты не отрок, тебе его даже в руки брать нельзя. Отдай!
Жуга попятился. Войша его сильнее. Пожалуй, что отберёт да ещё синяков наставит. А что синяки? Будто мало его и без Войши били. Достал нож. Хороший. Такого железа ни у кого нет, Кабан, верно, купил где-то далеко. А ножны местные. У них здесь мастера есть, так кожу выделают — никто больше не сможет!
— Отдай! — жадно протянул руку Войша.
И Жуга решился. Чуть не зажмурился с перепугу-то, но вспомнил, как его за это пришлые лупили. Нет, надо в оба смотреть. И ударил. Хорошо ударил, как учили. Войша и не вскрикнул даже. Упал сразу и кровь хлынула. А Жуга смотрел на него и трясся. Вот он сам сейчас… не чужого, не оборотня, не нагабара. Своего убил… Теперь ему ни к одному очагу сесть нельзя… Боги отвернутся. Огляделся — вокруг никого. Все в доме, все Увара слушают… Жуга наклонился… вроде мёртвый. Вытер нож о сухой край рубахи Войши — почти всю её кровью залило. Убрал нож в ножны. Постоял ещё. Повернулся да побежал.
Ноги сами принесли туда, где его конь стоял. Тот, любимый дядькин, которого Кабан Жуге для похода выделил. Жуга-то помнил, где сбруя лежала. Коня погладил, взнуздал — сам не запомнил. И как в седло вскочил — тоже из памяти выпало. Только и осталось, что дорога в ночи. Туда, на восход, где скрылись пришлые. Сидел как учили и всё коня какой-то веткой нахлёстывал. Добрый у дядьки конь. Не сбросил, не заартачился. Бежал и бежал, покуда вдруг на дороге не окликнули. Жуга уж не знал, куда теперь, бежать, спасаться, коня гнать, вдруг вывезет? Но потом расслышал: гортанный голос-то, знакомый. Пришлые? В темноте не разглядеть. Его с седла сняли, пальцы разжали, так в поводья вцеплялся. К костру бросили, насильно в рот вина влили горячего. Жуга даже удивился — за что ему почёт-то такой? Его всё колотило. Кто-то сунул чашу в руки, Жуга в неё вцепился и глаза уткнул. Спросят сейчас, а что он скажет?
Кто-то толкнул его носком сапога, от костра легла чёрная тень. Жуга поднял голову и увидел спокойное лицо Нэндру. Лоб его был обвязан тряпкой, на которой чёрным пятном проступала кровь. Нэндру ждал.
— Я убил его, — сказал Жуга. — Войшу. Он хотел отобрать нож. Сказал… сказал… сказал, что я не отрок. Не мне носить. Хотел себе забрать. А я не дал.
Он опустил взгляд на свои руки и только сейчас понял, что они перемазаны в крови. В чужой, но и своей тоже, неудачно как-то нож зажал, пальцы на лезвие под конец удара скользнули. Тогда не заметил, а теперь было больно.
— Ты не отрок, — согласился Нэндру. — Ты щенок.
Катлюс — щенок на их языке. Его новое имя. Жуга вдруг понял, что пришлые не дразнились. Они были — как княжеская свора собачья, натасканные убивать псы. А он ещё щенок. Может, в доброго пса вырастет. Если не убьют туточки.
Катлюс.
Жуга всмотрелся в глаза хозяина — в них ничего не отражалось — и кивнул.
— Оставайся, — сказал Нэндру. И Жуга вдруг перестал дрожать. Он глотнул ещё вина из чаши и выплеснул остатки в костёр — для богов. Чтобы не забыли его теперь. Верят ведь эти люди хоть в каких-то богов? Родные, небось, за Жугой теперь не присмотрят.
