Москва 20-х годов… Узкие переулки Хитровки и Сухаревки — пристанище преступников всех мастей: щипачей, домушников, медвежатников, налетчиков, шулеров… Кирьян Курахин один из самых могущественных паханов этого мира. Он — жиган, а значит, смертельный враг воров старой школы — урок, строго придерживающихся своих законов. Уркачи жаждут крови Кирьяна, но король Хитровки дерзок и неуловим. Не только уркаганы охотятсяна жигана, у начальника МУРа Игната Сарычева свой счет к Кирьяну. Облавы, перестрелки, засады — земля горит под ногами лихого жигана, он с трудом удерживает воровскую корону, но тем слаще войти в шикарный ресторан, выстрелить в потолок и сказать: «Спокойно, господа, это налет!..»Книга также выходила под названием «Завещание жигана».
В лицо ударил порыв ветра и колюче забрался за воротник. На Красной площади гулял ветер. Кирьян запахнул отвороты модного драпового пальто и посмотрел на своих спутников, отставших на полшага.
Парень, шедший справа, был в черной кожаной тужурке и расклешенных брюках; на голове, вытянутой, словно астраханская дыня, лихо заломлена серая, в белую тонкую полоску кепка. Из-под козырька весело и дерзко смотрели по сторонам молодые озорные глаза и беззастенчиво раздевали донага каждую встречную красотку.
Только лоскуты летели во все стороны!
Парень был необыкновенно тощ и слегка сутулился, но плечи у него были крепкие и широкие.
Второй был ровесник Кирьяна, молодой, едва перешагнувший тридцатилетний рубеж мужчина. Глубокие залысины, криво уходящие к середине макушки, делали его значительно старше прожитых лет. Одет он тоже был с заметным шиком. На широких, чуть покатых плечах длинное модное пальто, а огромные ступни в английских кожаных штиблетах.
— Чертова погода, — пожаловался лысоватый, — и не скажешь, что весна!
— Пришли, — остановился Кирьян у обелиска из светло-серого гранита.
С правой стороны площади возвышалась темно-зубчатая Кремлевская стена. Вдоль стены в длинной шинели и в островерхой потертой буденовке расхаживал часовой. Трехлинейная винтовка в его руках больше напоминала древко флага, чем оружие, да и сам он не внушал трепетного страха редким прохожим, так как был непростительно юн. Да и к собственному посту, судя по выражению его лица, он относился весьма скептически — только ненормальному взбредет на ум брать штурмом Кремль. А потому он с нескрываемым интересом наблюдал за всем, что творится вокруг. Из-под насупленных бровей постовой разглядывал троицу, остановившуюся у серого обелиска. Вот оно как бывает, с виду — обычные уркаганы и одеты соответствующе, а вот остановились у памятника и даже картузы поснимали.
Постояв и понаблюдав немного за колоритной троицей, красноармеец развернулся и медленно зашагал вдоль стены, сделав для себя вывод, что ждать неприятностей от троицы не стоит и социалистическая собственность останется в неприкосновенности.
— Прочитал, Макей? — спросил Кирьян, повернувшись к тощему парню, застывшему около обелиска.
— Ага! — оскалился тот, слегка пригнувшись. И поди тут разберись, что бы это значило: уважение перед свободой или, быть может, дань новому порыву ветра, еще более сильному. — «Не трудящийся да не ест!»
— И что ты на это скажешь? — цепкие глаза Кирьяна изучающе застыли на молодом румяном лице.
— А хреновина все это, — хмыкнул Макей, посмотрев в сторону удаляющегося красноармейца.
Боец на минуту остановился, переложил винтовку на другое плечо и потопал себе дальше нести свою нелегкую службу.
— Отчего ж хреновина-то? — испытующе сощурился Кирьян.
— На то человеку и руки даны господом богом, чтобы не вкалывать, а брать то, что плохо лежит, — весело заметил Макей, улыбнувшись во весь рот.
— Верно, — удовлетворенно протянул Кирьян, словно педагог, услышавший правильный ответ на очень трудный вопрос. Он притронулся к граниту и ощутил кончиками пальцев каменный холод. — Ну, давай начинай, пока это чучело в шинели разгуливает, — взглядом показал он на постового, — а то еще надумает сюда подойти. А ты чего, Степан, скажешь? — повернулся Кирьян к другому спутнику. — Согласен?
— Чего возражать-то? — удивленно вскинул тот брови. — Пусть говорит, а то я здесь на ветру совсем задубел. Хоть он и чучело, — кивнул Степан в сторону Моссовета, где расхаживал красноармеец, — но одет-то по погоде, а я уже до самых кишок промерз.
Макей помял в руках картуз, а потом торжественно заговорил:
— Я родился жуликом, воровал всю жизнь, клянусь воровать и дальше, а на мой век купцов и фраеров хватит. — И, брезгливо поморщившись на выбитую надпись, с чувством добавил: — Пусть трудящиеся работают!.. А ежели я нарушу клятву, пускай тогда жиганы с меня по всей строгости спросят.
— А если тебе чекисты руки перебьют? — очень серьезно спросил Степан, ежась от пронизывающего ветра.
Красноармеец остановился, задрав подбородок к самому небу. С минуту он что-то увлеченно рассматривал в нависших дождевых облаках, а потом, ковырнув мизинцем в широком носу, затопал обратно.
— Ежели перебьют, — на секунду в глазах Макея плеснуло сомнение, — тогда зубами воровать стану, — убежденно заверил Макей.
Кирьян широко, с пониманием улыбнулся.
— Хм… Насчет зубов ты, конечно, малость соврал. Но а так ничего, принимается. Ты-то как считаешь, Степан? — обратился он к лысеющему собрату.
— А что, молодец! Лучше и не скажешь, — протянул довольно тот, и его широкий лоб собрался в мелкие складочки.
