Уединенное княжество, затерянное у границ Лихолесья, обращается к королю Трандуилу за помощью. Что ж, государю нетрудно по-соседски поддержать попавших в беду людей, тем более, что за услугу ему обещана прелюбопытная плата. А кронпринцу не все ли равно, где сражаться по августейшему приказу короля? Раздосадованный Леголас отправляется в малоизвестное лесное государство, не подозревая, что идет навстречу самому страшному противостоянию в его богатой войнами жизни.
========== Глава 1. Подробно о доблести и вкратце о казне. ======
Желтоватый свиток плавно свернулся в трубку, и холеные пальцы задумчиво пробежали по неровному краю сломанной печати. Первым побуждением короля было бросить этот манускрипт вслед прочим, подобным ему, ворохом возвышавшимся на краю массивного стола и ожидавшим отправки в камин. Но минуты текли, а Трандуил все так же вертел свиток в руках, машинально ощипывая клочки с обтрепавшихся краев. Это послание несколько отличалось от прочих…
Звякнул бронзовый колокольчик, в кабинет вошел секретарь, коротко поклонился и застыл в ожидании распоряжений.
- Виррес, принц в замке?
- Да, мой король, его высочество в своих покоях.
- Будь добр пригласить его ко мне.
- Сию минуту, мой король.
Виррес служил своему монарху не одну сотню лет и сейчас легко различал за спокойным тоном безупречно-учтивых фраз легкую озабоченность. Однако король не гневался, а посему секретарь с легкой душой отправился в апартаменты наследника. Государь в дурном настроении был, говоря со всем почтением, несносен, но принц после августейшей выволочки и вовсе уподоблялся нравом огнедышащему дракону.
В ожидании сына, король прошелся по кабинету, задержавшись у пылающего огня. Все же, какая ненастная в этом году осень… В такие промозглые вечера, когда дождь, словно бродяга, дробно стучит в окно, и мокрые листья прилипают к ставням, меньше всего хочется печься о делах военных. В тепле и уютном беспорядке кабинета намного лучше думалось о добром вине и недочитанной вчера книге.
Раздался легкий стук, и вошел принц Леголас.
- Ты звал меня, мой король… – поклон был почтителен, и даже куртуазен, но теплый взгляд сына, как всегда, всколыхнул в душе сурового короля невольную радость. Однако принцу об этом было знать ни к чему.
- Входи, Леголас, – и наследник непринужденно опустился в кресло напротив отца.
Сейчас, когда их разделял только стол, было особенно заметно их сходство. Оба рослые и статные, они походили один на другого равно благородством лица и уверенной грацией движений. Однако, хоть и не властны над Дивным народом годы, тысячелетия не могут не оставить следов, пусть даже в облике эльфа.
Сиятельный король Трандуил, вот уже десятки веков правивший могущественным народом синдар, казался подчас безукоризненной статуей, отшлифованной терпеливыми руками времени. Гнев, раздражение, страх или иное чувство, как бы ни бушевали они в груди правителя, не искажали гармонии его черт. Лишь приближенные знали, как темнеет в минуты ярости холодный лазурит глаз. Самообладание было главным свойством этой натуры, ограненной войнами, противостояниями и потерями до точнейших линий.
Леголас же, едва достигший трех тысяч лет, был горяч и порывист. Энергия перекипала в нем через край, и характер его так же походил и не походил на отцовский, как один и тот же золотистый глянец волос, что у Трандуила ниспадал на прямую спину гладкой волной, а у Леголаса был разметан по плечам густой и непослушной гривой.
Король взял со стола свиток и перебросил сыну – тот поймал послание, не преминув улыбнуться уголками губ, и Трандуил тут же предупреждающе сдвинул брови. Он много лет безуспешно отучал мальчишку от нецарственных манер, особенно раздражала привычка Леголаса, задумавшись, жонглировать какой-нибудь попавшейся под руку мелочью. Конечно, упрямец так и не бросил чудесить, зато каждый раз ухмылялся, приметив отступление отца от буквы этикета.
- Сын мой, – вернулся король к делу, – сегодня гонец доставил мне некую эпистолу. Я бы не назвал ее особенной, но я бы хотел, чтоб ты прочел.
Леголас развернул свиток. Ровные строчки, написанные рукой человека, и человека, несомненно, просвещенного, гласили:
