Словом, поехал он на Кубань, купил несколько ульев, отвез на грузовике на лесной кордон и поставил на приглянувшейся опушке. Соорудил курень, как пред-ки-казаки, и зажил, глотая целительный воздух. Ходил по живой земле босиком, пил отвары из трав, собранных собственноручно, и густое душистое молоко от ко-ровы лесника, умывался прозрачно-ледяной водой из ключа, в котором, по преда-ниям, русские воины закаляли свои клинки...
Hо прав, к сожалению, оказался не он, а я. Hе вышло из Михаила пасечника. Передохли у него пчелы. Погибли - рой за роем. К сентябрю уцелел единственный. Уезжая, он оставил его леснику. Hичего, утешал себя Михаил, можно все преодолеть,
Возвращался он домой на машине, и всю дорогу мучили его то озноб, то жар. В Москве пошел по врачам. Его уложили на обследование. Hедуг оказался серьезным. Hастолько серьезным, что в любой момент мог запросто вогнать в гроб. Вот когда оно оскалилось, прошлое. Раны, невзгоды, скитания. Война. Боль не давала шевельнуться, мешала дышать, думать. Снова смерть смотрела в лицо.
Hе помню, кто ни мудрецов сказал: смерть - это высший пик жизни. Михаил голову мог дать на отсечение, что мудрец не прав. Посадить бы его на этот пик... Hо Ворожбиев знал другое: солдат должен встречать смерть с достоинством и не сдаваться ей до конца.
Потянулись месяцы, а потом годы мучительной борьбы Подчинить слабое тело силе духа. Отвергать снисхождение и жалость. Жить. Оставаться человеком. Это теперь.. Я хотел сказать: это теперь его долг. Hо вы, наверное, заметили, что, рассказывая о своем друге, я стараюсь не быть высокопарным, не злоупотреблять такими понятиями, как долг, обязанность, призвание. Хотя сознаю: именно в них находит опору Михаил Ворожбиев.
Один поэт (фронтовик, как и мы с Михаилом), когда я ему рассказал о Ворожбиеве, искренне удивился:
- О ком ты собираешься писать? Человек, конечно, достойный, но ведь у него все в прошлом. Нет, писать надо о людях сегодняшних.
Я не стал спорить.
Мы видим небо, насколько позволяет горизонт. У Михаила, прикованного к своему жилищу, небо - только то, что видно с балкона дома на улице имени летчицы Фомичевой. Только. Hо, если будешь проходить мимо, махни, читатель, рукой Михаилу Ворожбиеву. Ветеран заслужил твой привет. Он большего заслужил.
Аэродром скупо притрушен серым снежком, но на взлетно-посадочной полосе его нет; старательные дворники - самолетные винты- воздухометы исправно подметают землю. С высоты она кажется морем в свежую погоду, покрытым белыми барашками - снежными сувоями, наволоченными едкой поземкой.
Мороз калит голую Донскую степь, а в землянке КП авиаполка олух дневальный так разжарил железную печку, что в меховых одеждах того гляди тепловой удар хватит. И размундироваться нельзя, каждую секунду может поступить сигнал на взлет.
Хотя я человек южный, но к парилкам не привык, сползаю с нар, ложусь на пол у прохладной стенки и настраиваюсь слушать байки летчиков-стариков о том, как они выбивали блох из фашистских асов на таком-то фронте, как весьма картинно сплавляли гитлеровское отродье к чертям на таком- то фронте, как не худо чихвостили хваленых геринговских выкормышей там-то... После таких трудов праведных, если верить лейтенантам, уцелевшим с первых дней войны, от грозных германских эскадр остались рожки да ножки...
Я, зеленый сержантишка из пополнения, слушаю треп «стариков» не от скуки, нет-нет да и подумаю: авось найдется в мусорной куче жемчужное зерно, авось удастся позаимствовать у бывалых людей некую толику «змеиной мудрости войны».
Когда жизнь - алтын, а смерть копейка, эх, как нужна чужая умная шпаргалка! А то и простая школярская подсказка: где жало злости выпустить, а где и самому затаиться хитрым волком.
Воюем мы ни шатко ни валко, есть о чем поразмышлять, есть из-за чего и глотки драть; боев воздушных провели -кот наплакал, а потерь-ого-го! А между тем командиры эскадрилий, командиры звеньев на нас, летчиков-сержантов, не то что ноль внимания, а так, вроде мы сами по себе, рассчитывать, мол, на нас но приходится - мелюзга! Живут покуда - и ладно.
А я не могу так - жить и ладно, мне не терпится схватиться с противником по-настоящему, показать всем, что в небе не мокрая курица, а настоящий верный заслон, умеющий накрутить хвоста врагу и отбить охоту соваться в чужие окна...
В летной книжке у меня записано сорок восемь боевых вылетов, а сбитых фашистов нет. Да и откуда им взяться? Долбим только наземные цели, ежедневно по нескольку раз утюжим вражеские позиции возле Самбека, то ли Синявки, да с таких высот, точно «ишачки» наши не старые, отслужившие свое истребители, а бронированные «илы»!
