Занимаясь лечением живых людей препаратом, отвергаемым медициной, я знал, что каждый день рискую сесть на скамью подсудимых. Но если ученые не могут или не хотят понять моих идей, то пусть хоть в томах уголовного дела будет собрана большая часть моего непосильного для одного человека благородного труда, пусть выступят за меня признательные мне люди, которых я лечил и вылечил, и пусть тюремный приговор заставит науку снять с моей работы печать тайны и выставит ее на суд советского народа.
Старик Сокол безучастно смотрел на Боярского. Мартын Степанович что-то еще хотел ему сказать, но махнул рукой и отвернулся.
— Глухое, непробиваемое, дремучее невежество, — сказал он мне. — И где? Когда? В крупном промышленном центре, в наши дни... Нет, Евгений Семенович, — властно произнес он, — тут мало наказать шарлатана... Тут с корнем надо вырывать. Понимаете? С корнем!..
Процесс над Рукавицыным продолжается уже второй день.
Накануне судья прочла обвинительное заключение. Долгое, обстоятельное.
Потом начался допрос подсудимого.
Он охотно, с какой-то даже готовностью подтвердил все факты, но вину свою отрицал категорически: «Пусть суд даст оценку моему открытию».
Судья обращается ко мне:
— Товарищ общественный обвинитель, у вас есть вопросы к подсудимому?
Мы встречаемся с Рукавицыным взглядом. Он смотрит на меня весело и беззаботно. На скамье подсудимых Рукавицын чувствует себя легко, свободно, будто на лавочке в парке культуры и отдыха.
— Нет вопросов, — говорю я.
Судья кивнула.
Она молода, красива. Элегантная блузка цвета кофе с молоком. В ушах крохотные капельки — сережки. Прическа замысловатая, но ей к лицу. К кому бы судья ни обращалась — ко мне, к прокурору Гурову или к подсудимому Рукавицыну, — одна и та же участливая улыбка.
— Потерпевший Сокол, — сказала судья, — встаньте, пожалуйста.
На ближайшей скамейке несколько рук подняли и почти вытолкнули вперед знакомого мне старика, мужа умершей в больнице женщины.
Он сделал два шага и остановился.
Судья спросила:
— Сокол Семен Иванович?
Старик молчал.
То же пергаментное лицо, те же дряблые мешки под глазами, голова так же подергивается в нервном тике.
— Ничего не слышу, потерпевший, — с сожалением сказала судья.
Старик молчал.
И вдруг — кто бы мог ожидать? — он низко, до самой земли, поклонился Рукавицыну и так застыл. На спине задрался короткий пиджак, обнажилась полоска розовой несвежей рубахи.
Рукавицын встрепенулся и ликующе поглядел сперва на меня, а потом на судью.
— Тихо! — беззлобно сказала судья в зал. — Тихо! Немедленно прекратите шум... В чем дело?.. Велю очистить зал! — Она участливо обратилась к старику: — Потерпевший Сокол Семен Иванович, вы понимаете, в чем обвиняется подсудимый Рукавицын?
Старик молчал.
— Хорошо, — терпеливо сказала судья, — я вам объясню... В результате противозаконных действий Рукавицына в сильных мучениях погибла ваша жена Сокол Вера Андреевна. Так или не так? А, Семен Иванович? Я правильно говорю?
Старик молчал. Только усилился его нервный тик.
— Не слышу, Семен Иванович, — с сожалением сказала судья.
Молчал он. Будто ни одно ее слово до него не доходило.
— Ну хорошо, — судья кивнула, — вы, значит, простили Рукавицыну смерть жены. Не таите на него зла... Что ж, бывает. Дело вашей совести... Но скажите, пожалуйста, нам-то как быть, а? — Она пояснила: — Нам, обществу? Мы тоже все должны простить Рукавицыну? Мимо пройти? Позволить ему и дальше убивать людей?.. Посоветуйте, пожалуйста, Семен Иванович. Я хочу знать ваше мнение.
Что-то возмущенно произнес Рукавицын.
— Тихо, — сказала судья, не оборачиваясь в его сторону.
Молчал старик.
— Семен Иванович, послушайте, — сказала судья, — никто ведь не мстит Рукавицыну, поверьте. Суд непременно учтет все обстоятельства, смягчающие вину Рукавицына. Но вы должны нам помочь. Расскажите, пожалуйста, как было дело. Все по порядку...
Старик поднял голову. У него были пустые слезящиеся глаза.
— Спасибо тебе, сынок, — сказал он Рукавицыну. — Покойница молилась на тебя... Совсем уж помирала, а ты еще год жизни дал... До рынка могла сама дойти...
Теперь судье вряд ли удастся успокоить зал.
— Видали? — сказал мне в ухо прокурор Иван Иванович Гуров. — Настоящее изуверство... Ничего не видят и не слышат...
Мы сидим с ним за одним столиком, почти касаемся друг друга локтями. У него длинное, лошадиное лицо, солдатский ежик на голове и светлые, цвета олова, глаза. Когда он отворачивается, смотрит в зал, я вижу над воротом синего форменного пиджака давно не стриженный старческий затылок.
Гуров тяжело поднялся.
— Товарищ председательствующая, — сказал он, — прошу вас, огласите лист дела двадцать третий.
— Двадцать третий?
— Да. Двадцать третий и двадцать третий, оборот.
— Пожалуйста, — любезно отозвалась судья и перевернула несколько страниц. — Так, нашла... Заключение городской инфекционной больницы?
— Оно самое.
Судья прочла ровным, ясным голосом:
