- И вот они сидят за столиками пьют. Председатель, зам и милиционер. На первый раз все прокатило, милиционер прилично выпил и отчалил восвояси.
На другой раз все вышло иначе. Милиционер сидел за теми же знакомыми столиками вместе с председателем, замом и пил. Его угощали. Потом его угостили еще. Потом переместились в детскую беседку, затем в летний домик. В конце вечера, - рассказывает Усатов, - иду, - смотрю, возле пивного ларька в пыли лежит фуражка милицейская, и неподалеку от ларька, возле забора лежит тот самый милиционер. Зам и председатель его так напоили, что после этого случая милиционер больше не приезжал с проверками. Говорят, - на время забыли о проверках, а после – уже присылали другого проверяющего. Тот, вроде не пил.
Усатов с гордостью рассказывал про одного товарища: «Он был чемпионом СССР по боксу армии среди стран Варшавского Договора»
Ходят выпить только мерзкие мужички, которые боятся своих жен, я же, если пью, то предпочитаю, как правило, нахуяриваться.
Да у меня и жены нет…
- Как Костику выдали права на машину? Он же больной совершенно!
- Ну тебе же диплом о присуждении степени как-то выдали!
Одной немке я сказал:
- На девятое мая мы разорим сорок немецких могил.
Почти начало стихотворения какого-нибудь…
Да и вообще, - пусть пиздуют к себе, обратно в Немецию.
Андрей про меня сказал кому-то, естественно чтобы приколоться:
- Вон, Леня диссертацию защитил! Но, тем не менее, ему это не мешает в лифте кнопки говном мазать!
К одной моей фотографии знакомая оставила комментарий:
- Но! Но! Но! Не забывайтесь, конгломерат маргиналов! Вас засудят за ваши сходки!
На этом фото мы проводим какой-то квартирник…
Разговор с одной американкой.
Она – в прилично подпитом состоянии.
Спрашиваю:
- Do you have a boyfriend?
Отвечает:
- Oh, no! usually he has me.
Потом мне сказали, что у них это такой прикол повсеместный.
Ваня Безрук написал для меня, и про меня два коротких стихотворения. Вот они:
Среди потоков черной
грязи
Выронил поэт свое
сердце –
Не донес его до народа.
Отличное стихо, на мой взгляд!
И еще одно. Тоже про меня:
Среди постельных сцен
И наготы столичного прилавка
Он на поруках бедноты
Вел диалоги с бесноватым рабством
В моменты острой социальной тошноты
Он выбегал нагой, и танцевал в парадной.
- Лежите тихо, - говорит Виталик двум чувакам, - смотрите в небо.
А потом они скажут своим бабам, что бились за правое дело. Не верьте им.
Еще говорят, что работать тяжело первые пять лет. Потом привыкаешь. Чудовищная же ломка личности, а!?
- У вас нет газеты случайно, чтоб завернуть?
- Что?
- Ну газеты, чтоб завернуть. Желательно «Наш город» или «Вечерний Тбилиси».
- «Наш город», - вряд ли, - говорю, - а вот «Вечерний Тбилиси» - я поищу…
Все ответы мы как раз найдем, в «Вечернем Тбилиси»...
Безысходность - она как дом напротив.
…И в ней не было совсем ничего красивого, скорее; но она так часто ходила по лестнице вниз курить, что он заметил всю ее отсутствовавшую красоту, которая, несомненно, была. Была же!
Есть в ней нечто, что глядя на нее, у него не приходило в голову никаких таких мыслей. Совсем.
Сила притяжения ее совершенно чиста.
Наверное, я навсегда запомню эту татуировку на твоем почти подростковом локте.
Она:
- Нас в институте всегда пугали третьим курсом.
Я:
- Лучше бы вас пугали Третьим Рейхом.
Иринка писала о себе:
- Я не долбоеб! Я просто панкую!
ЛЕТОМ 2011-го…
В перерывах днем я медитировал, - лежал с закрытыми глазами на лавке в раздевалке. Лавка собой представляла две толстых грубых доски, в промежуток между ними помещалась свободно рука. Лежать было неудобно. Лежал я, подложив обычно под голову панаму, грязную и пыльную. Помнится, я в ней еще ездил на раскопки когда-то. Под панамой находилась моя сумка; в ней помещалась как раз вся моя одежда: сменная и цивильная. Еще оставалось достаточно места, чтобы положить еды и несколько бутылок с питьевой водой.
Времени у нас было свободного, обеденного - с двенадцати до часу. Иногда до пятнадцати минут второго можно было «долежать», зависнув в раздевалке, внутри которой жутко воняло, было много саранчи (в тот год она свирепствовала), воняло опять же носками и обувью, с характерным запахом цемента и песка, перемешанного с потоотделением присутствующих. Сейчас я с большой теплотой готов вспоминать тот тяжкий запах и тех людей, с которыми пришлось вместе делить тот период жизни; небольшой, но по-своему интересный, полный на всякие события.
В пятнадцать минут второго появлялся взбудораженный мастер Леха. Молодой, на пару-тройку лет, может, старше меня, - окончил так называемый «Горхоз». И если я не успевал вскочить, то он выкрикивал всего одно слово: «Время!» - и я уже схватив рукавицы, выбегал в коридор к выходу, и держал путь на объект.
Также выходили и остальные засидевшиеся в раздевалке.
Мастер подгонял.
Леху рабочие-строители не любили за его глупую выебистость и напускную любовь к командованию.
«Он даже в армии не служил», - говорили мужики, - «а все туда же...»
Для них, для работяг, это было важно: такие вещи в их довольно узкоммировоззрении занимают обычно главные места.
