«Значит, мало тебя учили», — подумал Митька. Но кот опять угадал Митькину мысль.
— Не мало, а даже чересчур много. Рёбра не раз мяли, а теперь лапы переломали. Искалечили что надо.
Митька приподнялся и открыл рот.
— Погоди, погоди, — остановил его Миха. — Что ты понимаешь под словом «не безобразничай». Это то, что я у старухи баранью голову съел, у Стёпки курицу стащил, а у тебя кролика задушил? Так?
— Птиц ещё жрёшь, — подсказал Митька.
— И птиц жру, — подтвердил Миха. — Жить-то как-то надо. Ты же меня ни разу не покормил. И не дал мне ни одной ложки молока. Только всё ругал. А если тебя хотя бы один день не покормить? Что бы ты стал делать? А? — Миха ухмыльнулся и пошевелил усами.
— У мамки попросил, — прошептал Митька.
— А если бы мамки не было? И никто бы тебе ничего не дал?
— Не знаю.
Миха опять ухмыльнулся и пошевелил усами.
— А я знаю. Пошёл бы воровать. Ты даже воровал, когда тебе совсем есть не хотелось. Вспомни, как вы за яблоками в Лилькин сад лазали.
Митька вспомнил. Они со Стёпкой забрались к Лильке в сад, нарвали зеленцов, а потом их выбросили.
— А вспомни-ка про конфеты, про огурцы, про краску, — продолжал Миха.
— Хватит, хватит, — замахал руками Митька.
— Ну, тогда я пойду, — сказал Миха и поднялся.
— Ты на нас не сердись, так уж получилось, — сказал Митька.
— Неважно получилось. Искалечили и бросили. Уж лучше бы убили сразу. Разве можно так над животными издеваться?!
— Я не бил, я не калечил. Я тебя спасал! — закричал Митька.
— Может быть, может быть. Ты хороший, хороший, — промурлыкал Миха, положил на голову Митьке лапу, стал нежно гладить… И Митька проснулся.
Рядом с ним лежала бабка Люба и гладила его волосы.
— Фу, а я думал, это кот, — сказал Митька.
— Сон небось плохой снился? — спросила бабка Люба.
На улице было темно. Мать сидела за столом и писала. Митька слез с печки, подошёл к столу, почесал живот.
— Письмо пишешь?
Мать не ответила.
— Ма-а-а!
Елизавета Максимовна подняла голову.
— Дай мне валенки с полушубком. Я только схожу в одно место. А потом ты их опять в сундук запрёшь.
— Не выдумывай, а ложись спать, — сердито сказала мать.
— Дай, очень надо.
Елизавета Максимовна отложила перо и пристально посмотрела на Митьку.
— Ну!..
Митьке пришлось рассказывать всё как было. И только о драке он умолчал.
— Завтра сходишь к Михе. Если жив, то ничего с ним за ночь не случится, — сказала Елизавета Максимовна.
Митька заявил решительно:
— Если ты не дашь мне валенки — я уйду босиком.
Елизавета Максимовна вздохнула и пошла открывать сундук…
Миха валялся в сарае, там же, где его бросили. Локоть присел на корточки и тихонько погладил кота. В темноте вспыхнул жёлтый глаз.
— Жив, жив, — прошептал Митька и потрогал Михин нос. Кот лизнул ему палец. Митька взял Миху на руки и понёс домой. Ночь была тёмная, дул сильный ветер. Деревня укладывалась спать. В домах гасли огни. Проходя мимо Стёпкиного дома, Митька остановился.
«Наверное, Коршун спит», — подумал он.
Но в это время окна внезапно осветились и подслеповато замигали, как будто Стёпкина избушка проснулась и теперь протирает глаза. Митька испуганно нырнул в темноту и побежал к дому.
Аркашка Махонин тоже не спал в эту ночь. Он волок от сарая пушку. Пушка безнадёжно застряла в сугробе. Аркашка бился над ней уже четвёртый час. И за это время подвинулся всего лишь на двадцать шагов. Но Аркашка не сдавался. Он был очень упорным человеком. Его упорству мог бы позавидовать даже Стёпка Коршаткин.
Елизавета Максимовна с рассветом ушла на работу. Митька ещё утром всё переделал: наносил в кадку воды из колодца, накормил кроликов и застелил хлев свежей соломой. Бабка Люба подмела пол и уселась качать люльку. Больше Митьке ничего не хотелось делать, даже книжку читать. Однако он скоро убедился, что ничегонеделанье — самое скучное занятие. Надо хоть что-нибудь да делать.
Митька вырвал из тетрадки лист бумаги и стал рисовать. Нарисовал дом с оградой и дорогу. Потом дорогу переделал в речку. Через речку перекинул мост с перилами. На перилах посадил воробья с вороной. Посреди моста нарисовал человека с кривыми ногами, огромной головой и руками, похожими на грабли. Критически оценив своё творчество, Митька огорчился. Дом получился кособоким. Он его кое-как выправил, на крышу поставил трубу и пустил из неё густой чёрный дым. За домом нарисовал зелёным лес, а над лесом — синее небо с плоскими коричневыми облаками.
— Ну чем бы ещё заняться? — с тоской простонал Локоть. — Бабка, ты сказки знаешь?
Бабка Люба махнула рукой.
— Не знаю я сказок.
— Ну какая же ты бабка, если сказок не знаешь. Вот у Пушкина была Арина Родионовна, какие она сказки рассказывала! После них Пушкин стал стихи писать и сделался великим поэтом.
— Кем, кем, ты говоришь, он сделался? — неожиданно заинтересовалась бабка Люба.
— Поэтом! Понимаешь, по-э-том!
— Не понимаю, — сказала бабка Люба.
