Так продолжалось долго. Один и тот же вопрос задавался десятки раз десятками различных способов. Это было безумие, но Гибсон изо всех сил старался, чтобы похититель поверил ему. И одновременно ждал, что в любую секунду табурет снова выскочит у него из-под ног. Наконец…
– Я верю тебе, – сказал человек.
Гибсон замер, чувствуя, что совершенно вымотался.
– Спасибо. – Он не знал почему, но почувствовал вдруг такую благодарность, такое успокоение – теперь, когда ему поверили. И ему просто хотелось спать.
Человек кивнул и сложил нож. Затем собрал свои вещи, осматривая все вокруг, чтобы удостовериться, что ничего не забыл. Закончив, возвратился и снова посмотрел на Гибсона.
– Где Сюзанна? – спросил Гибсон.
– Не знаю.
– Зачем ты убил моего отца?
Человек с любопытством посмотрел на него.
– Разве это имеет значение?
– Сюзанна была беременна. Тот ребенок… от моего отца?
– Ты действительно хочешь знать? Это успокоит тебя?
Гибсон не знал.
– Пожалуйста, скажи.
Человек на мгновение задумался. Он сунул руку в карман и вытащил листок бумаги. Потом осторожно развернул его, как будто боясь увидеть то, что там написано.
– Что бы ты там ни увидел, не говори мне и не показывай это на своем лице. Помни о людях наверху.
Гибсон кивнул, и человек повернул к нему развернутый листок. Гибсону понадобилось немало усилий, чтобы сосредоточиться и понять то, что он читает. Запись представляла собой результат теста на отцовство. Он разглядел три колонки: «Сюзанна Ломбард», «Ребенок», «Отец» (предполагаемый). Ниже шли ряды сдвоенных чисел, смысла которых Гибсон не понял. А в самом низу была надпись:
Но именно следующее предложение и все, что из него вытекало, ревом отдалось в его ушах. Перед глазами за одно мгновение пронеслась вся его жизнь. А потом все разом рухнуло. О боже! Бедный Медвежонок…
Сверху донесся треск взламываемой двери и чьи-то тяжелые шаги. Человек моментально сложил листок бумаги и спрятал его. Гибсон перехватил его взгляд. Какую бы маску он ни носил, чтобы не выделяться среди других, но на мгновение она все-таки упала; а под ней скрывалось что-то отталкивающее, отвратительное. Что-то древнее и бесконечно жестокое. То, что, как любят утешать себя люди, давно вымерло, растворилось в прошлом. Но этот человек все это в себе сохранил…
– Гибсон! – окликнул его женский голос.
Он попытался позвать ее, но табурет опрокинулся на пол, и он снова умирал, повиснув в воздухе и провожая остатки сознания…
Когда Гибсон пришел в себя, то понял, что лежит на спине в подвале. Рядом, опустившись на колено, склонилась Дженн Чарльз.
– Вы схватили его? – спросил он, превозмогая боль.
– Кого? – недоуменно переспросила Дженн. – Здесь никого нет, кроме нас.
– А там, наверху? – спросил он, вспомнив об ужасных угрозах в адрес жильцов.
– Они в порядке. С ними сейчас Хендрикс. Ты как себя чувствуешь?
Вон засмеялся и тут же зарыдал, издав хриплый вопль облегчения и отчаяния.
– Что здесь произошло? – взволнованно спросила Дженн.
Но разум сжалился над Гибсоном и отключил его. Потеряв сознание, он ничего не смог ответить…
Гибсон проснулся в двуспальной постели, чувствуя себя как после ночевки в аду. Он словно умер в жутких муках, но потом снова ожил.
Вон попробовал перекатиться на бок, но не смог. Бросив эти попытки, он лежал неподвижно. Ему казалось, что его привязали за руки и ноги к четырем машинам, которые потом рванули в разные стороны…
Зашел Хендрикс с бутылкой воды и помог ему сделать несколько глотков. Даже эти ничтожные усилия напрочь истощили Гибсона, и он снова погрузился в сон.
Прошло три дня, прежде чем Вон смог принимать детское питание, которым его кормила с ложки Дженн, – и еще пять, прежде чем смог сидеть без посторонней помощи. Когда он говорил, его голос воспринимался как дрожащий, болезненный скрежет. Хендрикс стал называть его Томом Уэйтсом[23], а Гибсон, вместо того чтобы говорить, предпочитал писать.
