А Николай Мельников собрал коллекцию, грубо говоря, первых реакций: как действовали тексты Набокова на тех, кто не знал или почти не знал, кто он такой. Говоря изящно (немножко слишком красиво), автор этой книги поставил перед собой задачу – «если получится, восстановить тот образ, который запечатлелся в сознании его <Набокова> первых читателей, еще не загипнотизированных звездным статусом монтрейского небожителя, еще не ослепленных той лучезарной легендой, которой он облек свое имя».
Положим, эти первые читатели – почти сплошь писатели.
Того же И. А. Бунина попробуй ослепи:
«Сирин все-таки нестерпим – лихач возле ночного кабака, хотя и замечательный…»
Невероятно огромный, невероятно кропотливый и вообще высококачественный труд. Сколько книг и журналов перелистать, семь архивохранилищ перерыть – чтобы выудить около полутысячи цитат – и в примечаниях каждую поставить в разъясняющий контекст.
Грустно, что эти пятьсот (или больше; или меньше) суждений так удивительно однообразны.
«Очень интересен, но бездушен».
«Очень талантлив, но чересчур много мелочей и кроме того есть кое-что неприятное».
«Фокусник он ужасный, но интересен, ничего не скажешь».
«Он, конечно, талантливый очень… но что дальше?»
«Роман этот <“Камера обскура”> исключительно талантлив – и именно поэтому он мне неприятен…»
«Умно, талантливо, высокохудожественно, но – безблагодатно и потому вряд ли не эфемерно».
«А Сирин все-таки замечательный писатель, хотя и автомат…»
Это из раздела «1930-е годы», почти подряд, я только отобрал фразы покороче. На 35-й странице надоело.
Впоследствии тональность, конечно, становится умеренней, вступают благодушные голоса иностранцев, и вообще – время идет. Однако идей не прибавляется. Основная формула (и по сей день, я думаю) – все та же: слог у Набокова превосходный, но.
Должно быть, это и есть его судьба. Должно быть, он сам виноват – не знаю только в чем.
Человек из оркестра. Блокадный дневник Льва Маргулиса / Предисл. и коммент. А. Н. Крюкова; коммент. А. С. Романова. СПб.: Издательская группа «Лениздат», «Команда А», 2013.
Вы думаете, что всё уже поняли про эту книгу. Вы ошибаетесь. Она не про ужасы и не про героизм. Честно говоря, я боюсь сказать, в чем ее секрет. У самого у меня никогда не хватило бы храбрости вести такой дневник. И потом еще хранить. Мысль, что его кто-нибудь когда-нибудь прочитает, свела бы меня с ума.
Не понимаю и того, как это «Команда А» осмелилась напечатать. (С какими превосходными, кстати, комментариями, с какими существенными приложениями – всё сделано исключительно толково.)
История человека настолько небольшого и узкого, что он поместился в текст весь целиком. Собственно говоря, стал текстом. Потрясающе живым.
Все время голоден, и все время страшно. Ни о чем не думает, кроме собственного тела. И обращается исключительно к нему.
Чем и обеспечено полное, абсолютное, идеальное, практически недостижимое отсутствие фальши.
Не знаю, что еще сказать. Говорю же – опасаюсь. Как-нибудь не так поймут.
Там, в этом тексте, есть один, всего один забавный эпизод. Один абзац. Его и выпишу. 26 декабря 1941 года. Вечер. Маргулис и Нюра ужинают. Еды еще довольно много: Нюра работает в столовой. (Кем она приходится Маргулису – долго рассказывать; вообще-то никем, до войны – домработница, ныне – ангел-хранитель; каждого, кто выжил в блокаду, кто-нибудь спас; чистая дружба.)
«В 9 час. она легла спать. Я подсел к ней и стал рассказывать о времени НЭПа, объясняя, что значит хорошая жизнь. Она обалдела и никак не могла себе этого представить, чтоб все было всегда. Всегда без очереди и пр. Она сказала, что у нее от этого голова кружится. В 10 я тоже лег спать и скоро заснул. В дремоте я слушал последние известия, но, проснувшись утром, я ничего не помнил».
Так вот, он выжил. До самой пенсии наверчивал Шуберта, как чистый бриллиант, и т. д.
Б. М. Парамонов. Мои русские. СПб.: ИД «Петрополис», 2013.
Очень серьезная книга. Решительный и ответственный шаг: опись накопленного интеллектуального имущества. Для передачи в надежные руки. Не совсем понятно – чьи. «Мандельштам прежде всего – гениальный поэт, и это главное, что о нем нужно помнить». Так строго пишут для детей.
Портреты пером и тушью. № 1 – Андрей Курбский, № 129 (если я правильно сосчитал) – Евгений Евтушенко.
О каждом из персонажей сказано не все, что автор про него знает (знает он очень много), а только то, что думает.
Немного странный (для меня), очень трудный (для меня же) ракурс: кто и насколько европеец.
«Первым русским европейцем считается Петр Великий…»
Про Потемкина: «Этот блестящий европеец был коренным русаком…»
«Декабристы – первое в России политическое движение, вдохновленное европейскими идеями».
«В. А. Жуковский – совсем уж бесспорный европеец».
«Пушкин, конечно, это Европа. Большего европейца в России не было».
«Европеец Герцен…»