И Мышкин родился лет на 15 раньше; поэтому при советской власти скитался бы по улицам какого-нибудь Симбирска хотя и таким же нищим, оборванным, голодным стариком, как бывший генерал-майор Жиркевич, но – на восьмом десятке лет, не на седьмом. Поэтому не так долго.
Что же остается общего? Доброта и благородство. Такие безупречно настоящие, что в литературном персонаже были бы невыносимы (скажут: автор совершенно потерял чувство меры), а в реальном российском прокуроре или судье все равно какой эпохи выглядят так, что окружающие, чувствуя невольную симпатию, все-таки думают: он со странностями – чрезмерно прекраснодушный – наивный – юродивый. Полагаю, последнее мнение под конец возобладало – и Жиркевича не расстреляли.
Остался обширный архив, жива самоотверженная внучка (Н. Г. Жиркевич-Подлесских – составление, подготовка текста, вступительная статья), – но сомневаюсь, что отрывки из писем, дневников и мемуаров Жиркевича увидели бы когда-нибудь свет, если бы не три его слабости (были, как видите, и слабости; не ангел же). Во-первых, он был немножко графоман, во-вторых, коллекционер, а в-третьих, страдал (хотя это только так говорится; на самом деле – наслаждался) невинным таким снобизмом, или как назвать эту разновидность тщеславия, когда человек любит завязывать и поддерживать знакомство со знаменитостями.
Короче говоря, Жиркевич состоял в переписке с Фетом, Лесковым, Апухтиным, Репиным и другими, но главное – с Львом Толстым. Получил от великого писателя около десятка писем. Трижды (если не ошибаюсь) побывал в Ясной Поляне. Все запомнил в подробностях, а переписку сохранил.
В ней есть смешное: Жиркевич прислал Толстому свою поэму (!) с просьбой сказать о ней «пару слов» (!). Толстой не поленился, сказал. Но Жиркевич этого так не оставил:
«Вместе с Вашим письмом я получил письмо от И. А. Гончарова, в котором он буквально пишет мне: “У Вас значительный творческий талант. Вы создали типы двух денщиков, майора и его дочери”. Дорогой Лев Николаевич! Я теперь сбит с толку… <…> Вы советуете мне бросить литературу… Не могу, не в силах!! Я брошу писать стихи, следуя Вашему совету. Но кто знает, быть может, в прозе мне удастся сказать что-либо если не новое, то правдивое, верное…»
Но как бы там ни было, Жиркевичу выписан пропуск в историю культуры на том основании, что он был лично знаком с самим Львом Толстым. И книга вышла под эгидой одноименного музея. В ней имеется забавный (по названию) раздел: «Друзья и знакомые Жиркевича о Толстом». И отличная статья В. Я. Курбатова (предисловие) – опять же про Л. Н. Т.
Все как полагается. Но главный интерес и ценность книги – все-таки в том, что на свете реально есть, бывают (ну или по крайней мере были) добродетельные люди. Люди чести. Прекрасные души. Отрывки из дневника, который Жиркевич вел (1915–1923) в Симбирске (с. 361–364), – определенно стоит прочитать. Но чтобы почувствовать и оценить этот трагический документ – возможно, стоит прочитать и все остальное.
Viktor Pivovarov. The Philosophical Papers of Olga Serebryanaya. Frankfurt am Main: Galerie LA BRIQUE, 2011.
Два чувства: одно, несомненно, – зависть; другое похоже на счастье. Так всегда бывает, когда видишь и слышишь блестяще умных людей.
Виктор Пивоваров – тот самый, очень известный художник. Ольга Серебряная кроме того, что работает на «Радио Свобода», пишет, оказывается (я раньше не читал), философские эссе. С восхитительными названиями: «Систематика хаоса», «Тень морковки», «Мыши дискурса». Оба сейчас проживают, насколько я понимаю, в Праге. Дружат. Переписываются (вероятно, по e-mail).
И вот они затеяли сосредоточить эту свою переписку на проблеме мышления. Что такое мысли? откуда они берутся? куда деваются? почему невозможно передавать их прямо, не прибегая к символам (то есть словам, изображениям и т. д.)? То есть это я так примитивно излагаю, а философский диалог этих людей – в котором В. П. участвует не только текстами, но и картинами, – диалог, говорю же, блестящий. Изящество и глубина. И та простота, с которой удается говорить о самом сложном, только если осознаешь его как личное; как жизненно важное.
А ведь это чистая правда, что всегда были и до сих пор встречаются такие люди, для которых мысли – чужие и свои, но совсем чужих и совсем своих, кажется, не бывает, – реальней всего другого и дороже всего. И прекрасней. И процесс их создания и обмена ими – наивысшее из наслаждений.
Ах, как чудесно пишет В. П. о картинах (К.-Д. Фридриха и Ж.-Л. Давида и Пикассо)! Как чудесно пишет О. С. про Спинозу (которого и я люблю) и про Лейбница (которого я тоже люблю, но не понимаю, – а она понимает)! Скольких еще они называют – совершенно между прочим – авторов, которых я не читал – и, наверное, уже не соберусь, и так мне и надо, а все-таки жаль!