Председателя на месте не было, и она попросилась на приём к заместителю, которым оказалась женщина. Поначалу Галину Максимовну это вдохновило. Она спросила у секретарши, как зовут зампреда. Оказалось, что зовут её Елена Ивановна. Красивое русское имя теплом отозвалось в сердце, и Галина Максимовна думала, что эта Елена Ивановна скорее поймёт, откликнется, но сухопарая женщина с завитыми в крупные локоны пепельно-серыми волосами, подперев кулаком тонкое интеллигентное лицо, которое удачно гармонировало с волосами, равнодушно взирала на просительницу, пока та медленно шла по кабинету, опираясь на костыль. Галина Максимовна, сев в кресло, ещё не успела начать, зампред уже поняла, с какой целью пришли, и выслушивала неохотно, морщилась, брезгливо кривила губы, и когда была изложена суть дела, высказала своё мнение без обиняков: «Государство не обязано всех обеспечивать. Если у вас такое отчаянное положение, отдайте детей в детдом». В этот момент в кабинет вошёл молодой мужчина, и они занялись текущими делами. Галина Максимовна, поняв, что вопрос исчерпан, не сразу поднялась со стула, ещё сидела минуты две, зачем-то кивнула головой, будто была согласна, поднялась и вышла из кабинета, стараясь как можно тише стучать костылём о пол. Стыд и негодование охватили её некоторое время спустя, когда она была уже на улице. «Ничего себе, слуга народа, — возмущалась Галина Максимовна. — Детей в детдом. Ах, стерва!» Она каждый день вспоминала эту женщину, чудилась она ей и во сне, и наяву, и ежедневные раздумья о человеке, находящемся на ответственном посту, безупречном казалось бы на первый взгляд и чёрством душой, порождали нехорошие мысли в целом о районном руководстве, о безысходности её положения, и она ничего больше не предпринимала. И вот сейчас Иван Васильевич снова напомнил ей о пенсии и об этой женщине. Возвращаясь из конторы домой, Галина Максимовна негодовала, заведомо предполагая, что эта «кривляка», эта махровая бюрократка может оказаться помехой в деле, которое затеял Иван Васильевич, очень сомневалась в успехе, но решила обстоятельно написать заявление и торопилась домой, обдумывая по дороге содержание. Это немного отвлекло от мучительно-неприятного состояния, вызываемого тем, что из всех окон на пути её следования, прильнув сплющенными носами к окнам, выглядывали ребятишки, а за их спинами стояли женщины и старухи и с глубокомысленным видом наблюдали, как она ковыляла посреди улицы, обходя лужи и перешагивая мутные искрящиеся на солнце ручейки.
Через порог переступила соседка Марфа Николаевна. Галина Максимовна вышла ей навстречу из своей комнаты. Нинка и Любка тоже вышли из детской.
— Почему не пришла ко мне, — сказала старуха, обращаясь к Галине Максимовне. — Картошка есть. Поделилась бы.
— Не могла я, — вздохнула Галина Максимовна.
— Почему ж не могла-то. Чего тут зазорного? Соседи. Рядом живём. Пришла бы. Сказала. И все ладно было бы.
— Вы, Марфа Николаевна, кое-чего не знаете…
— Чего я не знаю?
Галина Максимовна опять вздохнула.
— Про Афанасия? — сказала старуха и насторожилась.
Галина Максимовна поморщилась. Неприятен ей был этот разговор.
— Да, — сказала неохотно. — Про Афанасия. Афанасий нехорошо смотрит на меня.
— Про это я раньше тебя знала. Всю жизнь он на тебя так смотрит.
— Ну вот. А говорите: пришла бы. Я на улице-то боюсь встречаться с ним. Не то, чтобы к вам домой идти. Сдурел он что ли?
— Ну и что? Велик ли грех… Может возьмёшь его к себе? Все легче будет. Мужик работящий. Авось и пить перестанет.
— Нет уж! Лучше в ту полынью головой. Вслед за Павлом…
— Ой, Господи! — перекрестилась Лебёдушка. — Что ты говоришь-то? Грех-то какой! При ребятишках…
— А я специально при ребятишках. Чтобы вы больше об этом никогда не заикались. Ни от вас, ни от кого другого не хочу больше слышать! Очень прошу вас, Марфа Николаевна…
— Ладно, ладно. Я так, к слову. Конечно, если душа не лежит к мужику, лучше одной. Может помочь чего?
— Ничего не надо. Управляемся сами.
— Может принести чего?
— Все есть.
— Ну ладно. Христос с тобой. Пошла я.
— Оставайтесь. Попейте чаю.
— Не-. е! Какой чай?.. Пошла я. Дома печка топится. А я сегодня всю ночь не спала. Все думала, как так могло случиться. Ну и грешным делом про тебя и про Афанасия думала. Да. Насильно мил не будешь. Ладно, пошла я…
