— Ну, понесла родимая, — усмехнулся зоотехник. — Я просто так, к слову, а вы как пчелы, ей-богу.
Кузьма Терентьевич взял карандаш и постучал по стеклу. Доярки умолкли.
— Что ещё нужно?
— Яиц, мяса, муки, — стала перечислять Дарья, загибая пальцы на руке. — Овощей не мешало бы.
— Не надо овощей, — махнула рукой Марья Дмитриевна. — Картошек и этого добра им полное подполье насыпали. Вот если бы курей штук с десяток, хороших несушек.
Председатель помедлил с ответом.
— Ладно, — сказал он и взглянул в угол. — Ниши. Десять кур. И петуха. Для приплода.
— Петуха включать в эти десять или одиннадцатым? — спросила Ира.
— Пиши одиннадцатым, — ответил председатель и повернулся к кладовщику: — Емельян Ермолаич, сколько у тебя осталось несортовой пшеницы?
— Которая идёт на фураж? — спросил широкоплечий скуластый мужчина с чёрными и висячими, как у запорожца, усами.
— Да.
— Есть ещё.
— Выпиши два куля на корм. Куль белой муки. Килограммов двадцать баранины. Им есть где хранить? — Кузьма Терентьевич обратился к дояркам.
— У них холодильник, однако, — неуверенно сказала Дарья.
— Есть холодильник, я точно знаю, — сказала Анфиса. — Мы вместе покупали.
— Они уже, наверно, его забили свиными головами, — сказала Ксения. — Говорят, им свиных голов натащили.
— Ха! — подала наконец голос Евдокия Муравьёва, единственная из всех сидевшая всё время тихо и смирно как мумия.
— На тебе, Боже, что мне не гоже, — сказал председатель, резумируя этот неожиданный возглас — Ну, поскольку куры есть, я не знаю, надо ли яиц?
— Пока они на новом месте освоятся да разнесутся, — сказала Дарья.
— Хорошо, дадим сотню яиц. Емельян Ермолаевич, все это сегодня же оформи документами, организуй и увези.
Кладовщик кивнул головой и, вынув из кармана записную книжку, сделал для себя пометки.
— Жаль, что мы не опередили тех, — сказал Гордей Игнатьевич. — Черт те что раздули по всей деревне. Галина Максимовна теперь не скоро расхлебается.
— Они в тот же вечер все и сделали, — сказала Дарья.
— Да, сделали. Не подумавши, — ответил Кузьма Терентьевич.
— Скверная история, — покачал головой зоотехник. — Жаль.
— Теперь сожалей, не сожалей — факт свершился.
— В том-то и загвоздка, что свершился, и ничем его не прикроешь.
Наступила пауза.
— Ну что, вопрос исчерпан? — спросил председатель. — Доярки могут быть свободны.
Все, кроме Дарьи, поднялись и пошли к выходу. Не дожидая, пока закроется за ними дверь, Кузьма Терентьевич объявил главный вопрос повестки дня — о ходе подготовки к весеннему севу.
Выйдя на улицу, доярки стали делиться впечатлениями.
— Вот как Кузьма, — сказала Маргарита. — Вот уж не ожидала!
— Зимой льда не выпросишь, а тут удивил, — поддержала её Ксения.
— Ведь что интересно, — возбуждённо продолжала Маргарита, — зла не затаил против Павла.
— Кто же против покойников зло таит? — сказала Марья Дмитриевна.
— И всё-таки они всё время на ножах были. Из-за него Павел ушёл из колхоза. Всем известно.
— Кузьма шибко власть любит, — сказала Ксения. — А тот не любил, чтоб им понукали. Вот и грызлись как собаки.
— А по-моему хитрюга председатель, — сказала маленькая ростиком и толстая Екатерина Шевчук по прозвищу Коробочка, которая не любила обращать на себя внимание и поддерживала доярок лишь в общем хоре. — Знает, когда себе подстелить, чтоб было мягче упасть.
Дояркам эти рассуждения показались оригинальными, и они навострили уши.
— Нынче отчётно-выборное собрание, — продолжала таинственным голосом Екатерина. — Вот он и лебезит перед народом. Почву начинает подготавливать.
— Ну уж скажешь! — воскликнула ещё более раскрасневшаяся от возбуждения и свежего весеннего воздуха Анфиса.
— Может он здесь-то от чистого сердца, — сказала Марья Дмитриевна.
— Конечно, что он не человек, — ответила Анфиса.
— Нет, — продолжала стоять на своём Екатерина и даже сжала маленькие кулачки. — Хитрю-юга наш председатель.
— Заладила, — недовольно произнесла долговязая Евдокия Муравьёва, которая терпеть не могла несправедливости.
— Может в данном случае он и пожалел ребятишек, — сказала Коробочка, — но только жмот наш председатель, каких свет белый не видывал. На прошлой неделе попросил у него ведро сортовых картошек на семена взамен на свои. Просто так, ради интересу. Попробовать, что за сорт. Ведь не дал.
— Правильно и сделал, — сказала Анфиса. — Итак по сто кулей накапываешь. Всю осень на ферму глаз не кажешь, сидишь на своей картошке.
Екатерина умолкла. Тут подошли к перекрёстку, и женщины, разделившись на две группы, пошли в разные стороны, продолжая обсуждать знаменательное событие.
Вечером того же дня, ещё засветло, к дому Галины Максимовны подъехала подвода, гружёная мешками и ящиками, между которых стоял старый неизвестно кем пожертвованный ради такого случая курятник с белыми леггорнами и великолепным желтогривым петухом с ярко-красным свалившимся набок гребнем.
Галина Максимовна уже знала во всех деталях, что произошло на заседании правления, но встречать подводу не вышла и сидела съёжившись на кухне в каком-то странном оцепенении, будто решался жизненно важный для неё вопрос, и она не знала как поступить.
