— Не надо! — Дементьев выставил вперёд ладонь. — Тебя судили народным судом.
— Да. Судили, — вздохнул Афанасий. — Но ты ведь знаешь меня, Иван Васильич, не первый год. Знаешь, что я чужого не возьму. Пусть сгниёт у меня под ногами, но никогда чужого не возьму. А то, что нашли у меня точно такие же сети, какие украли со склада, так я объяснял всем тыщу раз: привёз из города. А следователь, этот осел вислоухий, одно твердит: упёр со склада. И ещё поджёг склад, чтоб замести следы. Да не поджигал я ничего.
— Не ты воровал. Не ты поджигал. А четыре года за что получил?
— Да, — тряхнул головой Афанасий. Добавил тихо и деловито: — Я сидел. Но зря. Потому что следователь заставил подписать фальшивый протокол.
— Как это — заставил? — усмехнулся Дементьев, оглядываясь по сторонам. — Ты что? — Иван Васильевич постучал себя по голове. — Совсем ума лишился. Чокнулся что ли?
— А вот когда тебя, Иван Васильевич, посадят ни за что ни про что… Да следователь начнёт лупсовать по башке футбольным мячом, набитым тряпками, да бить головой о сейф, и ты чёкнешься.
— Но-но!.. Ври да не завирайся.
Дементьев опять огляделся по сторонам, явно не желая, чтобы были свидетели этого разговора. Обратился к Афанасию:
— Злобу водкой не заглушишь. Выпил и плетёшь не весть что. Иди домой.
Афанасий уставился на Дементьева, будто хотел возразить:
— Да, — произнёс он, наконец, и уронил голову на грудь. — Счас я выпивший. Но не из-за этого. А потому что у меня горе. Друг утонул. Погиб… Он мне был не просто сосед, а друг.
— Ладно, Афанасий. Иди.
— Давай девчонок сюда, и я пойду вместе с ними домой.
— Девочек вы не получите, — твёрдо сказал Завадский, выйдя вперёд. — Вопрос исчерпан.
— Ишь ты!.. Ишь ты! — осклабился Афанасий. — Ну, ладно. Историк хренов. С тобой у меня разговор особый.
— Не о чём мне с вами разговаривать.
— Э не-ет! Шалишь! — Афанасий погрозил пальцем. — Есть! Есть о чём побалакать. Есть! Поговорим… когда-нибудь. — Я ведь знаю, как ты смотришь на Галину. Рад, небось, что она овдовела… А? Че вытаращил зенки-то?.. Девчонок-то чего забрал в интернат? На вороных хочешь подъехать? Да?..
Завадский побледнел. Двинулся на Афанасия.
— Повтори что сказал.
— Ох! Ох! — усмехнулся Афанасий. — Глядите-ка на него! Наступает. Испугать хочет.
— Повтори, сволочь, что сказал!
— Да не пуга-ай! Не пуга-ай! Не боюсь я тебя. Сам сволочь! Тебе не о бабах надо думать. Место на кладбище…
Афанасий не договорил. Завадский резким ударом сбил его с ног. Афанасий кувыркнулся в сугроб. Кое-как поднялся. Потряс головой.
— Ладно. Поговорим в другой раз.
— Поговорим, — ответил Завадский.
Дементьев испуганно озирался по сторонам. К счастью поблизости никого не было.
Афанасий повернулся и, слегка пошатываясь, пошёл по улице прочь от интерната.
На следующий день на берегу реки тарахтел трелёвочный трактор, вытягивая из воды с помощью длинного троса затонувший «газик». Когда «газик» был уже на берегу, сотрудники милиции и рабочие с пешнями и совковыми лопатами с опаской подошли к машине. Все дверцы были закрыты. И только одна правая передняя покачивалась из стороны в сторону при каждом рывке трактора. Трактор остановился и приглушил мотор. Старший по званию с погонами капитана милиции заглянул внутрь.
В машине — пусто, сыро, смрадно.
— А утопленник где? — спросил капитан, обращаясь к бригадиру водолазов — высокому плечистому парню лет двадцати пяти.
— А я откуда знаю! — ответил бригадир, снимая с себя скафандр. — Ниже по течению где-нибудь.
Капитан пристально смотрел на водолаза, но тот никак не реагировал, продолжал стягивать с себя резиновый скафандр.
К капитану подошёл участковый уполномоченный старший лейтенант Замковский.
— Подпиши.
— Чего?
— Акт.
— Чего подпиши? Человека-то искать надо.
— Где искать? Кто его сейчас найдёт? Подо льдом-то, — сказал Замковский. — Я пишу вот — утопленника нет в машине. Подписывай. Чего тут тянуть волынку.
Капитан повернулся к бригадиру водолазов. Подошёл Дементьев.
— Мы можем раздолбить лёд ниже, сделать проруби, — сказал он. — Вон сколько нас тут… А? Мужики?..
Никто не ответил. Бригадир продолжал стаскивать с себя скафандр…
В приёмном покое больницы несколько женщин, Нина и Люба. Тут же шофёр автобуса Иван Мартынов и учитель Виталий Константинович Завадский.
В сопровождении нянечки вошёл главный врач — мужчина в очках лет тридцати в белоснежном халате и колпаке.
— Вы по поводу Галины Максимовны? Верхозиной?
— Да, — загалдели женщины. — Повидаться хотим.
— С этим придётся повременить.
— Мы ехали-то сколько. Вот дочушек её привезли.
— Нельзя. Ей сделали тяжёлую операцию.
— А когда можно навестить?
— Через недельку или дней через десять.
— Гостинцы-то хотя бы можно оставить?
— Гостинцы оставьте. Вот, нянечка потом передаст ей.
Помолчали.
— Как мальчик? — тихо спросил Завадский.
— Плохо дело. Двустороннее воспаление лёгких.
— Хоть какая-нибудь надежда есть?
Главный врач ничего не ответил, но уходя в коридор, кивком позвал Завадского. Когда тот подошёл, врач спросил:
— Вы на автобусе?
— Да.
— Надо бы увезти его отсюда.
— Кого?
— Мальчика.
— Он что, умер?
— Сегодня ночью.
