Вскоре показывается тетя Лилли. Она закрывает входную дверь и идет по дорожке. На ней темно-синее пальто и шарф в огурцах. Под мышкой — сложенная хозяйственная сумка. От ворот она сворачивает налево и направляется в магазин, расположенный за пятнадцать минут отсюда.
Марк внимательно наблюдает, как она проходит мимо. Потом отслеживает в боковом зеркале, как удаляется, пока наконец не исчезает из виду.
Через несколько минут он своим ключом отпирает дверь в дом. Поднимается наверх и сразу же направляется в маленькую боковую комнатку, служившую дяде кабинетом. Здесь стол, компьютер, стул, секретер, платяной шкаф и куча коробок: часть тетя Лилли пыталась разобрать, но безуспешно.
Он открывает первый ящик секретера, роется. Предмет поиска он представляет себе весьма приблизительно. Он вспомнил о нем вчера; вспомнил, как дядя много лет назад кому-то рассказывал, а он случайно услышал. Тогда ему стало любопытно, а потом он как-то подзабыл. Случилось это в праздник: то ли в Рождество, то ли в чей-то день рождения. Дядя разговаривал с кем-то. В гостиной. Деталей Марк не помнит. Он только помнит, что дядя сказал: «Нет-нет, ну что вы! Мы с Тони были непохожи, как день и ночь. Причем он день, а я ночь. — Над этим посмеялись, а дядя потом добавил: — У меня есть куча фотографий. Пылятся где-то; надо бы найти».
Слова вдруг всплыли вчера в сознании, мучимом диким похмельем. Потребовалось некоторое время на то, чтобы их переварить и усвоить. Зато, когда он с этим справился, ему показалось, что он проснулся от навязчивого сна длиной в годы.
Он открывает второй ящик секретера.
Раньше у него не возникало желания смотреть фотографии, и, наверное, на то были свои причины. И фиг-то с ними. А теперь вот возникло. Не просто желание, а лихорадка.
Когда и третий ящик оказывает пустым, он переходит к платяному шкафу. Открывает его и мельком смотрит на часы: сколько у него осталось времени? Естественно, тетя Лилли никак не помешала бы. Сидела бы себе на кухне. Она никогда ничего не говорит и не спрашивает. Просто он сейчас на такой кочерге, что ему не то что общаться — ему смотреть на нее тошно.
На дне шкафа он находит старые коробки из-под обуви. Поднимает их и ставит на стол. Снимает крышку с первой.
Фотографии.
Да тут их сотни: одни просто сложены, другие в пакетах. В основном почему-то Италия: Пантеон, Колизей, Везувий, Гранд-канал, церкви, пьяццо, палаццо, виноградники. На многих дядя Дез с тетей Лилли, вместе и по отдельности. На некоторых Марк — бледный и идиотически восторженный. Во второй коробке все то же самое. В третьей он находит сложенный вдвое запечатанный пакет. Снимает скотч, открывает. Внутри — пухлый коричневый конверт. В конверте снова фотографии, целая куча.
Марк переворачивает конверт и вытряхивает снимки на стол. Вот то, за чем он пришел. Сбрасывает на пол клавиатуру, коробки из-под обуви. Раскладывает фотографии на столе — столько, сколько поместится. У него трясутся руки. Эти фотографии старше, чем итальянские. Многие выцвели. Некоторые и были черно-белыми.
На них в основном отец.
Тони Гриффин.
На некоторых — цветных мать Мария и сестра Люси. На нескольких он сам — еще совсем маленький.
Марк отходит и смотрит со стороны на свой спонтанный коллаж: отец, худой как щепка, в костюме и галстуке, стоящий рядом с кинотеатром «Адельфи» на Эбби-стрит; вся семья на пляже — на заднем фоне голубые небеса, на переднем — полотенца и замки из песка; держащиеся за руки улыбающихся родителей в чудовищном семидесятническом интерьере он и Люси; два малыша в объятиях отца; все трое где-то на лужайке, в саду…
В саду? В их саду?
Марк отступает еще на шаг.
Он ничего не помнит, ни единого места.
Господи, он ведь даже не узнает свою мать. Понимает, что это она, потому что… потому что это может быть только она, только…
Он ловит ртом воздух. И начинает рыдать — громко и горько…
Обхватывает голову руками.
Это же его семья. А он долгие годы делал вид, что их не существовало. Из какого-то ублюдского, абсолютно необоснованного чувства стыда. Теперь он смотрит на них — изучает фотографию за фотографией — и поражается. Каждый снимок — шок, каждый взгляд — откровение.
Он смотрит на сестру, вертлявую девчушку, искрящуюся умом и энергией; на мать в том женском возрасте, когда пора бурного цветения, сопряженного с рождением детей, сменяется усталостью… но она все еще шикарна, все еще держится…
Но дольше всего взгляд задерживается на отце, который на большинстве фотографий моложе нынешнего Марка, а выглядит при этом старше, взрослее и… Марка неожиданно будто током прошибает… он понял уже несколько дней назад, но только сейчас прочувствовал: этого человека оболгали, из него и вправду сделали козла отпущения. Марк не наивен, он понимает, что в то время ценности и привычки были порасслабленнее. Сесть за руль выпившим было плевым делом. Но не все же вели себя столь бесшабашно и безответственно, не все рискнули бы подвергнуть семью смертельной опасности из-за нескольких кружек пива.
Во всяком случае, не он.
