Корреспонденции из Сибири полностью

Выше 15-й станицы на 80 верст тянется огромная равнина, составляющая, по-видимому, остаток большого озера, теперь вышедшего из-под воды. Прежде и тут были поселены станицы, но, продержавшись здесь с 1859 до 1861 г. и выдержав наводнение, казаки принуждены были выселиться. Теперь остались одни станки (станции), где промокший путник найдет себе шалаш из березовой коры[114] и встретит несколько вновь зачисленных казаков, которые в большую воду возят несчастных проезжающих и вверх и вниз по реке на лодках. Уж именно несчастных! Для того, чтобы свободнее можно было идти вверх по реке на веслах, когда нет бечевника, лодки имеются небольшие, а между тем на этой низменности, особенно осенью, дуют подчас жестокие ветры и разводят страшное волнение. Мы вышли утром с одного из станков, имеющихся в этом месте, небо было безоблачно, только кое-где белелись легкие перистые облака, а между тем после полудня задул сильный противный ветер, лодку стало заливать, а приютиться негде, — берега нет, везде кусты, покрытые на аршин водой. На ночлеге тоже приложиться негде, — и я предпочитал, если возможно, либо ночевать в гольдской юрте, либо идти ночью, что, впрочем, не всегда удается, так как хотя ночью и стихает ветер, но зато, если «морочно» (облачно), то плаванье сопряжено с большими неудобствами: на гольдской лодке, на веслах, нельзя идти посередине реки, приходится тащиться возле берега, где течение тише, а ночью, того и гляди, заплывешь в протоку, из протоки в озеро, образовавшееся от разлива воды по лугам, а там и ищи выхода, — часа три проищешь, а не то и до рассвета не выберешься. Подобные оказии, обыкновенно объясняемые тем, что «подшутил» (кто именно, не говорится), случались со мною и в ясную, звездную ночь, а не то что когда заморочает. Вообще этот переезд один из самых неудобных. Его и верхом сделать невозможно в большую воду или после дождей. Тогда каждая ничтожная речонка, вернее ручеек, становится препятствием: берега делаются так топки, что весьма и весьма легко завязнуть с конем.

Только сделав этот переезд, вы, наконец, достигаете до верхних станиц. Верхние станицы вообще получше нижних; тут вы уже не встречаете того поразительного недостатка в скоте, вы видите порядочных быков и лошадей, а с тем вместе, конечно, и пашень больше. Правда, и тут во всех станицах вы встречаете то же зло: пашни, распаханные на низких местах. Так, например, в первой из нижних станиц, Княжеской, половина пашень распахана между речкой Има и Уссури на низких лугах. Но зато во всех этих станицах, у всех порядочных хозяев приисканы места и разработаны поля внутри страны из-под дубовых перелесков. Урожаи тут очень хороши, да и расчистка не слишком трудна. Но рядом с этими порядочными хозяевами, которые сохранили уже только часть своих низких полей, вы видите других, из переселенцев 1859 года: о принадлежащих им пашнях и рассказать-то трудно; я уже не стану говорить о вновь зачисленных казаках («расейских»), — те, известно, ждут манны с небес, — но сколько вы встретите пашень у старых казаков просто возмутительно скверных! Один старик, доверенный, — ездивший со мною по полям, из себя выходил, когда показывал мне некоторые пашни. А между тем, чернозем на лугу до того рыхлый, что, раз распахав, стоит почти только взборонить его, чтобы был порядочный урожай; вместо того вы видите пашни, точно кабанами вспаханные. Тому не понравилась ярица, — жидка слишком, — и выжал он только один уголок, где она погуще, а прочее бросил, — не стоит жать; другой склал свой хлеб[115] и, не загородив его, кормит им скот чуть не всей станицы. Всё это особенно резко бросается в глаза от контраста с китайцами, у которых тут же, в версте или двух, вы видите замечательную обработку полей, такую же, как, например, между Мергеном и Айгуном: там хозяйство возникло, естественно, не по приказу.