Паперти в русских церквах пока не прижились, вход был почти вровень с землей. Вот тут и поджидало зевак главное отличие этой свадьбы от всех предыдущих. Два солдата начали швырять мелочь в толпу, а девять пар офицеров полка скрестили поднятые шпаги, образовав арочный коридор, по которому жених пронес на руках невесту к свадебному возку, выстеленному ковром и мехами. Анастасия не шевелилась и, как мне показалось, не дышала. Наверное, представляла, как сейчас лопаются от зависти все ее подружки и соперницы, если вообще смотрят на невесту, а не собирают с земли монеты, и фиксировала каждый миг блаженства, чтобы потом вспоминать всю оставшуюся жизнь. Как бы тяжело ей ни было со мной, за эти мгновения простит многое. Это была еще и компенсация ее родителям за мой отказ пускать пыль в глаза, устраивая многодневное и пышное застолье. И даже не сомневаюсь, что эту триумфальную галерею будут помнить многие годы, а все офицеры полка, венчаясь, будут устраивать такую же.
Артюховы таки зазвали на свадебный пир, как подозреваю, всех, кто подвернулся под руку. В столовой места не хватило, поэтому для менее именитых гостей накрыли столы на дворе, хотя день был холодноватый и намечался дождь. В остальном ничего не изменилось с тех пор, как я женился в Путивле на ахейской княжне. Разве что вместо медовухи основным напитком была водка. Благодаря ей, гости напились быстрее, после чего молодых отвели в сени с постелью и кадками с зерном.
Я взял плетку, которая лежала поверх медвежьей шкуры, укрывавшей постель. Еще подумал, шкура принадлежит Артюховым или кочует со свадьбы на свадьбу? Стегнул жену легонько, всего лишь соблюдая традицию. Она, видимо, решила, что я промахнулся, и приготовилась еще получать, причем явно не боялась боли.
— Давно не пороли, соскучилась? — шутливо спросил я.
— Нет, — ответила она и улыбнулась, но только губами.
Я сел на постель, протянул ей правый сапог, в котором был золотой французский луидор. Наверное, опять что-то пошло не так, потому что невеста снова улыбнулась только губами, но начала с правого сапога и сильно удивилась, когда из него выпала золотая монета. Засунула ее за пазуху, позабыв, что сейчас будет раздеваться.
Я разделся первым и лег. Простыни приятно холодили тело, снимая усталость.
— Свечи задуть? — спросила невеста.
Горели две свечи, воткнутые в зерно в кадках, и еще коптила лампадка в правом углу под иконой, на которой изображен мужик с бородой, не Христос, нынешнюю русскую версию которого я запомнил.
Я как-то не подумал, что она впервые раздевается перед мужем, исправился:
— Да, туши.
Свет лампадки напомнил мне фонари в кинотеатрах над дверьми на улицу. Они загорались за несколько минут до конца фильма, и те, кому фильм не понравился или кто спешил, начинали перемещаться к дверям, чтобы выйти первыми, не толпиться.
Анастасия долго возилась со своей одеждой, так и не осмелившись попросить меня о помощи. Я всё ещё чужой, хотя официально самый близкий. Легла на спину и закрыла глаза. Ни страха, ни напряжения. Мне показалось, что ей по барабану, что дальше будет. Главное уже свершилось, а остальное — ерунда. Поэтому я не стал сильно заморачиваться. Дорогу в рай покажу ей завтра, а сегодня побываю там один.
Сватья не подвела. Точнее, не подвела невеста, дождалась. Когда я слез с нее, разрыдалась так, словно хотела за один раз выплеснуть накопленное за несколько лет ожидания. Я молча поглаживал ее подрагивающую, теплую спину. Нельзя словами отвлекать женщину от самого приятного процесса. Тем более, что до тех пор, пока она с тобой не поревела, ты для нее никто и звать тебя никак.
— Большое счастье надо ждать долго, — поделилась жизненным опытом моя скромность.
Никаких указаний от царя не пришло ни через неделю, ни через две, ни через три. Так понимаю, у него были дела поважнее, чем женитьба какого-то мутного полковника, хоть и русского, но отвыкшего от царской благодати. Я перебрался на подворье Артюховых, чем несказанно обрадовал личный состав полка. Вроде бы не лютовал, но без меня они чувствовали себя лучше. Адъютанта оставил в части. Без него я чувствовал себя лучше. Слугу Энрике забрал с собой и первым делом нашел ему жену — семнадцатилетнюю сироту Марфу, служившую кем-то типа горничной у Насти, не уродку и тоже засидевшуюся в девках. Проституток здесь раз-два и обчелся, на весь полк не хватает, а моему слуге уже перевалило за тридцатник — пожилой по нынешним меркам.
— Он же латинянин! — попробовал воспротивиться Иван Савельич.
— Ничего, днем будут молиться разным богам, а ночью — одному, — сказал я.
Священник, несмотря на хорошее отношение ко мне, венчать их отказался, пока Кике не примет православие. Тот, как истинный испанец, встал на дыбы впервые за годы службы у меня.
Я решил не напрягать его:
— Богу все равно, живите так.
И зажили — служанка забеременела раньше своей госпожи.
