— Ну вот, — продолжал Генка, — а если он в Москве, то мамаша скажет: «Ведь он уже дома». А я скажу: «Да? Удивительно! Значит, он меня опередил». Потом спрошу: «А где он?» Она скажет: «Играет на заднем дворе». Тогда я вежливо попрощаюсь, выйду на задний двор и закачу этому Игорю такую плюху, что он подпрыгнет до четвертого этажа.
— Драться, пожалуй, не надо,— заметил Слава.
— Драться, конечно, не надо, — согласился Миша, — но проучить их придется. Я сам бы поехал, но… — он презрительно посмотрел на Славку, — не на кого лагерь оставить. Пусть уж едут Генка и Бяшка.
Бяшка вдруг объявил:
— Я, конечно, поеду, но предупреждаю: если Генка заставит меня таскать мешок, а сам будет своим портфелем размахивать, то я все брошу и уеду! Вот! Прямо заявляю!
— Когда я заставлял тебя одного таскать?! — с негодованием возразил Генка.
— Всегда заставляешь! — закричали все, кто ездил с Генкой за продуктами.
— Спокойно! — сказал Миша. — Таскать будете одинаково. Только не проспите поезд. А мы завтра отправимся в деревню. Пора уже клуб закончить.
Некоторое время все сидели молча, усталые после забот и треволнений сегодняшнего дня.
Костер горел ярким пламенем. Сухие ветки трещали в огне. Искры взвивались в воздух и пропадали в темной вышине ночи.
— Тише! — прошептала вдруг Зина.
Все замолчали и обернулись к лесу.
Хрустнула ветка… Зашелестели листья деревьев, точно слабый ветерок пробежал по ним… Послышался чей-то вздох…
Миша сделал рукой знак всем сидеть на месте, поднялся и замер, вглядываясь в темный лес, прислушиваясь к странным звукам…
Неужели Игорь и Сева наконец вернулись?
Но это были не Сева и не Игорь…
К костру подошел Васька Жердяй, высокий парнишка в белой рубахе и узких холщовых штанах, едва прикрывавших острые, худые колени. Прозвали его Жердяем, потому что был он высок для своих лет, очень худ и тощ. Он жил с матерью и старшим братом Николаем на самом краю деревни, в полуразвалившейся избушке. Отец его погиб в германскую войну.
Жердяй больше других деревенских ребят дружил с комсомольцами. И они любили его. Он был добр, услужлив. Правда, верил в чертей и прочую ерунду, но зато знал хорошо лес, реку и очень интересно рассказывал всякие истории и небылицы. Старший брат Жердяя Николай, был плотник и помогал ребятам устраивать клуб.
— Ты, Жердяй… — разочарованно протянул Миша.
— Я! — Жердяй присел к костру и дружелюбно улыбнулся.
В мелькающих тенях костра его большая голова с неровно подстриженными (видно, тупыми ножницами) белобрысыми космами казалась еще всклокоченнее, чем обычно. Он веточкой подгреб угли к костру и сказал:
— На деревне говорят, у вас два пионера пропали.
— Ерунда, — деланно безразличным голосом ответил Миша, — найдутся.
Жердяй с сомнением покачал головой:
— Не скажи… Если на Голыгинскую гать забредут, так могут и не вернуться.
Заинтересованные словами Жердяя, ребята теснее окружили костер.
— Что за гать такая? — спросила Зина.
— Гать-то? Дорога лесная.
— Гать — дорога из хвороста, а иногда из бревен. Строится обычно на болоте, — пояснил Славка.
— Верно, — подтвердил Жердяй, — из хвороста. И на болоте построена. Только давно. Ею никто и не пользуется.
Генка нетерпеливо спросил:
— Что ты хочешь рассказать про эту самую гать?
— Про Голыгинскую? А то, что если попали ваши ребята на Голыгинскую гать, так могут и не вернуться.
— Утонут? — спросила Зина Круглова.
Жердяй покачал головой:
— Утонуть не утонут, а увидят старого графа и помрут.
— Опять ты басни рассказываешь! — усмехнулся Генка.— Не надоело выдумывать?
— Не выдумываю я, — серьезно ответил Жердяй,— всё истинная правда. Старики рассказывают. Там граф с сыном закопаны. Прямо в гати. Царица приезжала сюда, давно, еще до Наполеона. Вот царица приехала и казнила графа с сыном. А хоронить не позволила. Велела прямо в грязь закопать, на гати, чтобы все по ним ездили. Так они там закопанные и лежат.
— А наши ребята здесь при чем? — спросил Миша.
— Вот слушай… Значит, старый граф с сыном там закопаны. Только не похоронены они как полагается, вот и томятся их души. Никак не попадут ни в рай, ни в ад.
— Ох, и умора! — закричал Генка. — Бабьи сказки!
Коровин недовольно заметил:
— Дай послушать, что человек говорит!
— Томятся, значит, их душеньки,— строго и печально продолжал Жердяй,— так и стонут под гатью, так и стонут. Я сам туда ходил, слышал. Старый граф атак глухо стонет; постонет, да перестанет, постонет да перестанет. А молодой — громко, точно плачет, ей-богу!..
— Страшно! — прошептали сестры Некрасовы и опасливо посмотрели на лес; но им сделалось еще страшнее, и они придвинулись ближе к костру.
Жердяй глухим, монотонным голосом, подражая старикам, продолжал:
