Кортик капитана Нелидова – неврученная награда, ставшая своеобразным паролем, с помощью которого соратники опознавали тайного посланца генерала Юденича. Роман рассказывает о происках британцев, о событиях, приведших к провалу Петроградского монархического подполья и поражению Северо-Западной армии, осенью 1919 года стоявшей на ближних подступах к Петрограду. Действие книги разворачивается в Северной столице, Пскове, Ревеле и Нарве.
С самого утра Лариса занималась расшифровкой стенограммы последнего заседания Комитета революционной обороны Петрограда. Голода она не испытывала — Григорий Евсеевич выделил от щедрот не только отбивную в панировке, усыпанную янтарными кольцами жареного лука, но и пирожное с заварным кремом на настоящем сливочном масле. Отвыкший от подобных яств желудок Ларисы испытывал ощутимый дискомфорт, что несколько замедляло работу.
В приёмной тихо. Перед ней, на зелёном сукне стола, — вычурный письменный прибор в виде ревущего на водопое бронзового бычка и пишущая машинка. По левую сторону от «ундервуда» — аккуратная стопка чистых листов. По правую сторону Лариса сложила листы уже отпечатанные.
Работа Ларисы в секретариате Петросовета, как и предполагал Владислав, пока складывалась вполне удачно. С Григорием Евсеевичем они сработались с первого дня. Начальник на все лады расхваливал высокую работоспособность, неукоснительную исполнительность и абсолютную грамотность новой помощницы своей жены Златы. Изголодавшаяся на скудный пайках и истосковавшаяся без толковых занятий Лариса, действительно взялась за работу со всем мыслимым рвением.
Работа помогает преодолеть страх, а к постоянному голоду она привыкла. Теперь усталость от пустых разговоров, ведущихся до бесконечности, до самого позднего времени, часто за полночь, от обсуждений газетных статей и случайно перехваченных тут и там слухов сменилась иной усталостью. Владислав классифицировал её нынешнюю усталость как «конструктивную». «Конструктивный» — странное слово, из числа новых, введённых в их семейный обиход с весны 1918 года. Тогда на одном из собраний в великокняжеском доме на Дворцовой набережной, где проходили занятия Института живого слова, она услышала о новейшем направлении в искусстве с таким вот названием. Тогда слушатели Института были фраппированы странным видом демонстрировавшихся полотен. Вроде бы тот же холст на подрамнике, та же масляная краска. Но эклектичный стиль изображения, сплошь составленного из разноцветных геометрических фигур, совсем не походил ни на один из известных Ларисе жанров живописи. Да и творцы нового высокого искусства выглядели непривычно: в матросских бушлатах или блузах, в портупеях крест-накрест, с обветренными лицами, холодноглазые и шальные.
Сопротивляясь своей конструктивной усталости, Лариса прислушивалась к голосам, доносившимся из соседнего кабинета. Казалось бы, сколько времени прошло — всего ничего, какой-то год. Но как же радикально изменилась её, Ларисы, жизнь. Кстати, «радикально», «радикальный» — тоже новые слова их семейного обихода. Но это уж привнесено Ларисой. Этого Лариса набралась у Григория Евсеевича и Златы.
Действительно, патрон Ларисы часто употребляет в речи слово «радикальный» и производные от него. «Радикальные взгляды», «радикальные меры», «радикальные свойства», «радикализм», «радикальность воззрений». Григорий Евсеевич всегда крайне убедителен. Лариса слышит его твёрдую поступь. Председатель Петросовета марширует по кабинету от своего рабочего стола по направлению к двери и обратно. Середину большой комнаты — бывшую гостиную начальницы института, а ныне кабинет председателя Петросовета — всё ещё устилает мягкий, ворсистый ковёр. Этот предмет интерьера, привезённый в Смольный институт бог весть откуда, оказался слишком мал и закрывал лишь часть пола. Ковёр несколько заглушает звук шагов. Когда же подкованные, щегольские штиблеты ступают на доски вишнёвого дерева, звук, извлекаемый ими, делается звонким, как удары молотка, мешает Ларисе сосредоточиться на смысле произносимых фраз.
— Радикальность наших воззрений обусловлена особенностями настоящего момента…
Пять звонких ударов — и Григорий Евсеевич остановился.
— … Послушайте, Герш. Нам необходимо обсудить несколько весьма интимных моментов… — Собеседник Григория Евсеевича — мямля, не оратор. Голос его слишком тихий, интонации вялые. — Возможно, не здесь. Возможно, где-то ещё. Положим, у меня на квартире…
— У вас на квартире? С какой это стати?
— А с такой. У вас за дверью посторонние, а дверь тонкая.
— Ничего подобного! В Смольном двери вполне добротные. А секретарш я распустил. Посмотрите сами: в приёмной никого нет.
