Шон снял шаль с колючей проволоки, скатал в клубок, подержал над отверстием шахты и отпустил. Она расправилась и полетела в черноту. Она была такого же цвета, как глаза Катрины.
– Почему? – прошептал Шон. – Почему ты так со мной поступила, милая?
Он повернулся и, спотыкаясь на неровной земле, пошел к лошади.
В номере его ждал Мбежане.
– Приготовь карету, – сказал ему Шон.
– Нкозикази…
– Приготовь карету, – повторил Шон.
Шон отнес Дирка вниз, заплатил по счету и вышел. Снаружи уже ждал с каретой Мбежане. Шон сел в нее и посадил Дирка себе на колени.
– В Преторию, – велел он.
– А где мама? – спросил Дирк.
– Она с нами не поедет.
– Значит, мы поедем одни? – настаивал Дирк, и Шон устало кивнул.
– Да, Дирк, мы поедем одни.
– Мама поедет за нами?
– Нет, Дирк, не поедет.
Все кончено, думал Шон. Все кончено – и мечты, и смех, и любовь. Сейчас он слишком оцепенел, чтобы чувствовать боль; она придет позже.
– Почему ты так сильно меня сжимаешь, папа?
Шон ослабил хватку и посмотрел на ребенка у себя на коленях. Нет, не кончено, понял он, это еще только начало.
«Но сначала мне нужно время, чтобы залечить рану. Время и тихое место. Фургоны ждут, и я снова уйду в глушь.
Может, через несколько лет я достаточно излечусь, чтобы начать все сначала, вернуться в Ледибург с сыном, увидеть Аду и Гаррика», – думал он. Неожиданно он снова ощутил боль, и глубина этой боли ужаснула его. «Боже, – молился Шон, который раньше никогда в жизни не молился, – Боже, дай мне силы вынести это».
– Ты хочешь заплакать, папа? Ты как будто сейчас заплачешь.
Дирк с серьезным любопытством смотрел в лицо Шону. Шон мягко прижал голову ребенка к своему плечу и придержал ее.
«Если бы слезы могли заплатить наши долги, – думал Шон, – если бы своими слезами я мог купить тебе избавление от всех горестей и болей, если бы я мог плакать за тебя, я плакал бы, пока не выплакал все глаза».
– Нет, Дирк, – ответил он, – я не стану плакать. Слезы никогда не помогают.
И Мбежане повез их в Преторию – туда, где ждали фургоны.
Посвящается моим детям — Шаун, Лауренс и Кристиан Лаури
За четыре года путешествий по дикому бездорожью фургоны сильно разболтались. Не раз сломанную спицу в колесе заменяли первой попавшейся под руку веткой; навесы были залатаны до такой степени, что от первоначального покрытия остались лишь небольшие куски ткани; число быков в упряжи сократилось с восемнадцати до десяти — хищники и болезни не пощадили их. Но этот маленький измотанный караван вез бивни пятисот слонов — десять тонн слоновой кости, добытые ружьем Сина Коуртни, который собирался превратить свой груз в пятнадцать тысяч золотых соверенов, как только доберется до Претории.
Син снова стал богат. Его одежда — грязная, мешковатая — была грубо залатана, ботинки из толстой буйволиной кожи износились, окладистая борода скрывала половину лица, а грива вьющихся черных волос была бы еще длиннее, если бы недавно ее не обкорнали тупыми ножницами по воротнику. Но какое это имело значение, если он владел слоновой костью и золотом, хранящимся в банке в Претории.
Сидя верхом на лошади, он наблюдал за медленно тянущимися по дороге фургонами. «Пора бы купить ферму», — с удовлетворением думал он. Уже тридцать семь, не юноша, и действительно ферма нужна. Он уже присмотрел одну и точно знал, что будет строить свой дом неподалеку от вершины холма, чтобы по вечерам, сидя на широких ступеньках, любоваться гладью Тугелы в голубой дали.
— Завтра рано утром мы будем в Претории. — Раздавшийся сзади голос прервал его мечтания.
Син повернулся в седле и посмотрел на зулуса, сидящего на корточках рядом с его лошадью.
— Это была хорошая охота, Мбеджан.
— Да, хозяин. Мы убили много слонов. — Мбеджан кивнул.
Син вдруг вспомнил, что совсем недавно впервые заметил у себя в волосах серебряные пряди. Что ж, уже немолод.
— И сделали много переходов, — продолжил Син, и Мбеджан снова склонил голову в молчаливом согласии. — Человек устает от переездов в фургонах, — вслух размышлял Син. — Настает время, когда он мечтает поспать хотя бы две ночи на одном месте.
— И послушать пение женщин, работающих в поле, — подхватил Мбеджан, — и посмотреть, как скот, погоняемый сыновьями, заходит в сумерках в крааль.
— Это время настало для нас обоих, мой друг. Мы возвращаемся домой в Ледибург.
Когда Мбеджан встал, грубая сыромятная одежда на нем топорщилась в разные стороны, под черной атласной кожей, играли мускулы. Он поднял голову, его лицо осветила белозубая, обаятельная улыбка. Син невольно улыбнулся в ответ. Они оба ухмылялись, как мальчишки, которым сошла с рук шалость.
— Если мы поторопимся, то сможем добраться до Претории к вечеру, хозяин.
— Попробуем, — поддержал его Син и пустил лошадь вскачь, чтобы перехватить караван.
