Целый час он, раскладывая цветы, мысленно посылал Соулу слова благодарности. Син твердо решил, что найденное богатство — не долг республиканского правительства, а подарок Соула Фридмана. Так было легче.
Наконец он сел на коня. Скоро человек и животное превратились в маленькое пятнышко на огромной коричневой долине, еще через некоторое время лишь облако пыли напоминало об их присутствии. Но и пыль осела на сухую траву, росшую на кладбище. Налетевший ветер снова поднял ее в воздух вместе с цветами, оставленными на могиле. Он растрепал лепестки и разбросал их по всей долине.
Син вылез из легкой двухместной коляски с откидным верхом. За ним следовал Майкл, несший тяжелый мешок. Перейдя дорогу, они оказались у дверей офиса Ледибургской банковской и трастовой компании.
— О, полковник Коуртни! — с радостью воскликнула молодая леди, сидящая за конторкой. — Я доложу мистеру Паю, что вы здесь.
— Пожалуйста, не беспокойтесь. Я предпочитаю сам сообщать хорошие новости.
Ронни Пай казался взволнованным, когда дверь его кабинета открылась и он увидел Майкла с Сином.
— Доброе утро, Ронни, — весело приветствовал его Коуртни-старший.
Хозяин офиса пробормотал что-то нечленораздельное и встал.
Син подошел к столу, взял сигару из кожаной коробки и понюхал.
— Слегка отдает навозом, — заметил он и откусил кончик.
— Спичку, пожалуйста. Я же твой клиент, а ты так нелюбезен.
Ронни неохотно дал ему огня. Син сел, небрежно положил ноги на стол.
— Сколько я тебе должен? — поинтересовался он, глядя на Пая, который уставился на большой мешок в руках Майкла.
— Ты имеешь в виду общую сумму? Долг и проценты?
— Долг и проценты, — подтвердил Коуртни.
— Ну, надо посчитать.
— А ты округли.
— Ну, если грубо, ты же понимаешь, это будет примерно, я не знаю, скажем… — Он замолчал. Мешок, который держал Майкл, казался тяжелым. От взгляда Ронни Пая не ускользнуло ни то, что он был полным, ни то, как напряглись мускулы юноши. — Скажем, двадцать две тысячи восемьсот шестьдесят фунтов пятнадцать шиллингов. Произнося эту сумму, Ронни понизил голос до благоговейного шепота. Так первобытный человек говорил о Боге.
Син опустил ноги на пол и, наклонившись вперед, сдвинул бумаги, лежащие на столе, в сторону.
— Заплати человеку, Майкл.
Юноша с сомнением положил мешок на расчищенное место. Но когда Син подмигнул ему, его сомнения исчезли, и он ухмыльнулся.
Даже не пытаясь скрыть возбуждения, Ронни обеими руками залез в мешок и достал две плотные парусиновые сумки. Открыв их, он высыпал золото на стол.
— Где ты достал их? — злобно спросил он.
— На краю радуги.
— Да просто тебе повезло, — запротестовал Пай и снова полез в мешок.
— Не ошибись в счете.
— Но… но… — Ронни перемешивал деньги, словно стараясь докопаться до их происхождения, как курица до червя. Он знал, что Син провел неделю в Йоханнесбурге и два дня в Питермарицбурге, меняя небольшие количества монет Крюгера на деньги полудюжины разных штатов.
Син наблюдал за Паем, презрительно ухмыляясь. Потом встал.
— Нам пора домой. — Коуртни положил руку на плечо Майкла и повел его к двери. — Остаток переведи на мой счет, приятель.
Ругаясь сквозь зубы и кипя от злости, Ронни Пай смотрел в окно, как Син сел в коляску, снял шляпу, вежливо махнув ею на прощанье, и укатил.
Все лето на плантациях Львиного холма слышался стук топоров и пение зулусов. Тяжелые ветки падали на землю под их ножами. С акаций срезали кору и связывали в пучки. Потом все это грузили в поезд, отправляющийся в Питермарицбург, где находилась фабрика по переработке коры.
С каждым днем Майкл все больше привязывался к Сину. У них даже появился свой язык. Без долгих разговоров они поделили обязанности. Майкл отвечал за оборудование, погрузку и отправку. Еще на нем лежала вся бумажная волокита. Сначала Син исподтишка контролировал его, но, обнаружив, что юноша все делает безупречно, успокоился и перестал. Они расставались только на выходные. Син с радостью отправлялся в Питермарицбург, а Майкл по обязанности возвращался в Теунискрааль. Юноша ненавидел эти поездки домой, бесконечные обвинения Анны в предательстве, её бесконечные рыдания. Но намного больше ему досаждали молчаливые упреки отца. Каждое утро в понедельник Майкл с радостью возвращался на Львиный холм, и Син, вместо приветствия, выдавал что-нибудь вроде:
— Как там с этими чертовыми топорищами? Только по вечерам они могли нормально пообщаться, сидя на широких ступеньках крыльца. Они говорили о деньгах, войне, политике, женщинах и акации. Они говорили как равные, как мужчины, занимающиеся общим делом.
