Он знал, что если остановится передохнуть, то больше не сможет заставить себя тронуться с места, а потому шел и шел, пока не увидел месяц над восточным краем Рифтовой долины. Теперь лейтенант шел, наблюдая за луной, и ее продвижение по небу стало для него мерой времени, как удары колокола. Маниоро притих и не шевелился, но Леон знал, что он жив, потому что чувствовал горячечный жар прижавшегося к потной спине тела.
Достигнув зенита, луна поползла вниз, к высокой черной стене справа от него, и под деревьями зашевелились странные, пугающие тени. В какой-то момент вдруг привиделся вставший из травы лев с длинной черной гривой. Рука дернулась к револьверу, но прежде чем лейтенант успел взять зверя на мушку, тот исчез, перевоплотившись в термитник. Леон смущенно рассмеялся.
— Ну ты и дурак! Не хватало только увидеть эльфов и гоблинов!
Дальше он шел, сжимая в руке револьвер, а воображение продолжало выкидывать фокусы — фантомы появлялись и исчезали. Потом луна как будто остановилась, повиснув на середине неба, и силы оставили его совсем, вытекли, как вытекает между пальцев вода. Леон пошатнулся, едва не упал и только громадным усилием воли заставил себя удержаться и не потерять равновесия. С минуту он стоял, широко расставив ноги и опустив голову, понимая, что не в состоянии сделать больше ни шагу. Все. Кончено.
На спине зашевелился Маниоро. И не просто зашевелился — масаи вдруг запел. Поначалу Леон не понял слов — голос Маниоро был всего лишь прерывистым дыханием, легким, как колышущий траву утренний ветерок, — а потом в отупевшем от усталости мозгу зазвучало эхо Песни Львов. Леон плохо знал язык маа, на котором говорили масаи, и тому немногому, что знал, был обязан Маниоро. Язык был сложный, с множеством нюансов, не похожий на другие, но сержант оказался терпеливым учителем, а Леон способным учеником.
Песне Львов юных воинов-масаи учили перед обрядом инициации. Церемония сопровождалась танцем, во время которого юноши совершали странные прыжки, взмывая в воздух высоко и как будто без малейших усилий, отрываясь от земли, словно стайка птиц, и их красные, напоминающие тогу одежды, шука, трепетали, словно крылья.
Эту песни масаи пели, отправляясь за добычей — женщинами или скотом соседних племен. Эту песню они пели, когда, желая явить доблесть, шли охотиться на льва — с одним лишь ассегаем в руках. Эта песня укрепляла их дух перед битвой и служила боевым гимном. Допев до конца, Маниоро начал песню заново, и теперь Леон присоединился к нему, заменяя забытые слова тихим мычанием. Маниоро сжал пальцами его плечо и едва слышно прошептал на ухо:
— Пой! Ты один из нас. У тебя сердце льва. В тебе сила черногривого. Ты — масаи. Пой!
И Леон шел. Шел, будто завороженный песней, и ноги двигались сами по себе. Шел, балансируя между реальностью и фантазией. Маниоро снова затих и обмяк, впав в беспамятство. Леон шел, спотыкаясь и пошатываясь. Теперь он был не один. Из темноты выплывали лица любимых и близких. Отец и братья звали его издалека, манили к себе, но когда он приближался, они отступали, а голоса их слабели. Каждый шаг отдавался в голове гулким эхом, и в какие-то моменты это эхо было единственным звуком в окружавшем его молчании. Иногда он слышал тысячи и тысячи голосов, орущих, вопящих, улюлюкающих, или странную музыку барабанов и скрипок. Лейтенант старался не обращать внимания на эту какофонию, потому что она заглушала голос рассудка и подталкивала к безумию.
Порой, не сдержавшись, он кричал надоедливым видениям: «Уйдите! Оставьте меня в покое! Дайте пройти!» — и они расступались, меркли, пропадали, и он шел дальше и дальше, пока над краем стены не появилась яркая дужка солнца. И тут ноги под лейтенантом подкосились, и он рухнул на землю, словно сраженный пулей.
Поднявшись выше, солнце вывело его из забытья жаркими лучами, однако когда Леон попытался поднять голову, мир вдруг покачнулся и пошел кругом. Он не помнил ни где находится, ни как попал сюда. Со слухом и обонянием творилось что-то неладное: откуда-то повеяло знакомым запахом домашнего скота, застучали по камням копыта. Потом послышались голоса, пронзительные, детские. Кто-то рассмеялся, и это не могло быть только игрой воображения. Леон откатился от Маниоро и, собрав остаток сил, приподнялся на локте. В первое мгновение пыль и яркий свет заставили зажмуриться. Потом он все же разлепил спекшиеся веки и огляделся.
