— Честь оказываете вы мне, — серьезно ответил полковник Гаррик Кортни, сидевший на противоположной стороне стола, и слегка поклонился.
Шон с любовью смотрел на брата. «Бедный Гаррик», — подумал он и почувствовал укол вины. Казалось привычным думать о нем так. Сейчас он стар и хрупок, сутул, сед и как-то высох, так что кажется меньше даже сидящего напротив него маленького человека.
— Название уже есть? — спросил Ян Сматс.
— Я думаю назвать книгу «Молодые орлы». Надеюсь, вы не сочтете такое название слишком мелодраматичным для истории Королевских военно-воздушных сил.
— Ни в коем случае, — ответил Сматс. — Я нахожу его превосходным.
«Бедный Гаррик», — снова подумал Шон. После гибели Майкла только книга заполняла ужасную пустоту, оставленную этой потерей; но и книга не помешала Гаррику постареть. Конечно, книга — это память о Майкле, дань большой любви.
«Посвящается капитану Майклу Кортни, кавалеру ордена „За летные боевые заслуги“, одному их тех молодых орлов, которые больше никогда не полетят».
Шон почувствовал, как оживает его собственное горе, и с видимым усилием подавил его.
Жена заметила это усилие и с другого края стола нашла его глаза своими. «Как хорошо она изучила меня за эти годы, как верно умеет читать мои чувства», — подумал Шон. Руфь сочувственно улыбнулась и увидела, как он отозвался: широкие плечи распрямились, заросший подбородок стал тверже, и Шон улыбнулся ей в ответ.
Она искусно изменила настроение собравшихся.
— Генерал Сматс обещал сегодня пройтись со мной по саду, Гаррик, и посоветовать, где посадить протеи, которые он принес со Столовой горы. Вы ведь тоже опытный ботаник. Не хотите присоединиться к нам?
— Как я уже предупредил вас, моя дорогая Руфь, — сказал Ян Сматс своим негромким, но властным голосом, — я не слишком рассчитываю, что они примутся.
— Разве что рядом с лавандой, если мы найдем подходящее прохладное и сухое место, — вставил Гаррик, и сразу началось оживленное обсуждение, вызванное Руфью так искусно, словно она вообще не вмешивалась.
Шон остановился на пороге своего кабинета и долгим любовным взглядом обвел комнату. В это святилище он неизменно входил с большим удовольствием.
Стеклянная дверь открывалась на клумбы с цветами и дымчатые струи фонтанов, но толстые стены сохраняли в этой комнате прохладу даже в жаркий летний полдень.
Шон подошел к столу, темному, полированному, массивному, который блестел даже в полутьме, и сел во вращающееся кресло, чувствуя, как растягивается под его тяжестью кожа обивки.
Сегодняшняя почта была аккуратно сложена на серебряном подносе справа, и при виде этой стопки он вздохнул. Хотя старший клерк в его городской конторе тщательно отбирал почту, генерала ждало не меньше ста конвертов.
Он оттягивал момент, чуть поворачивая кресло и разглядывая кабинет. Трудно поверить, что он создан и обставлен женщиной. Эта женщина должна очень любить и хорошо знать мужа, чтобы предугадывать малейшие его желания и капризы.
Большинство книг переплетено в зеленую кожу, на корешках оттиснут золотой лист с гербом Шона. Исключение составляют три высоких, до потолка, стеллажа, на которых расставлены первые издания книг об Африке. Книгопродавец в Лондоне и еще один в Амстердаме получили от Шона карт-бланш на поиск этих сокровищ. Здесь были первые издания с автографами Стенли, Ливингстона, Корнуоллиса Харриса, Берчелла, Мунро и почти всех других африканских путешественников и охотников, когда-либо написавших и опубликовавших книги.
На темных панелях стен между полками — множество картин ранних африканских художников; работы Бейнса сверкают, как драгоценности, яркими красками, поражая наивным, почти детским изображением животных и пейзажей. Одна из этих картин помещена в раму из родезийского красного дерева с выгравированной надписью «Моему другу Дэвиду Ливингстону от Томаса Бейнса». Такие связи с историей и прошлым всегда согревали душу Шона, доставляли ему удовольствие, и он отдыхал, любуясь ими.
Глубокий ковер глушил шаги, но Шона предупредил о появлении жены легкий аромат духов, и он обернулся. Она стояла за креслом, все еще по-девичьи стройная и прямая.
— Я думал, ты пошла с Гарри и Яном.
Руфь снова улыбнулась; она казалась такой же молодой и прекрасной, как и много лет назад, когда они впервые встретились. Прохладный полумрак кабинета скрывал тонкие морщинки в углах ее глаз и на шее, свет блестел на серебряных прядях в ее темных волосах, забранных назад и перехваченных на шее лентой.
— Они меня ждут, но я улизнула на минутку, убедиться, что у тебя есть все необходимое.
Она улыбнулась ему, выбрала сигару из серебряного хьюмидора и начала готовить ее.
— Мне понадобится час или два, — ответил он, взглянув на груду почты.
— Честно говоря, тебе нужен помощник.
Она тщательно обрезала сигару. Он хмыкнул.
— Невозможно доверять нынешним молодым людям.
Она легко рассмеялась и вставила сигару ему в губы.
— Ты говоришь как древний пророк. — Она зажгла спичку и подождала, пока прогорит сера, прежде чем поднести огонь к сигаре. — Недоверие к молодежи — признак старости.
