Еще когда Узлипат родила пятую дочь, ее мать сказала: «Дочь моя, Узлипат, на свете нет ничего страшнее, чем зависть. От нее все наши несчастья. А каждая твоя дочь такая, что умом в отца. Они как ожерелье, где каждая бусинка умело вдета в нить: одна чуть больше другой. Поэтому никогда не выводи их вместе на улицу. Если по одной их увидят, это еще ничего». И хотя Узлипат вроде бы не верила предрассудкам, ее материнское сердце вечно страдало от страха за дочерей.
Прежде, когда их было не одиннадцать, а пять, она еще решалась выводить всех вместе на улицу. Одевала в одинаковые ситцевые платья, туго заплетала косички и перевязывала разноцветными нитками. Но и тогда, стоило им вместе с матерью показаться на улице, как все женщины останавливались и одобрительно причмокивали губами: «Машааллах! Какое богатство! Двенадцать рук опустятся в траву — шесть охапок готово враз!»
— Не желала бы я тебе такого богатства, — раздавался чей-нибудь завистливый голос. — Ведь настанет такой день, когда каждой надо будет готовить приданое: от туфельки до медного кувшина.
И вот однажды, когда букет Узлипат увеличился еще на два цветка и двухгодовалая Салтанат нянчила свою годовалую сестренку, на поле раздался отчаянный детский крик. Оказывается, Салтанат, глядя, как косят старшие сестры, тоже схватила серп и… отсекла себе мизинец. Сколько было слез, причитаний, упреков. Старая Хатун, мать Узлипат, набросилась на дочь: «Что я тебе говорила — не выходите из дому вместе! Вот что значит не слушаться старших. Теперь осталась девочка без пальца».
И хотя Узлипат уверяла мать, что завистливый глаз тут ни при чем, все же она теперь остерегалась выводить дочерей всех вместе на улицу.
Каждый год, когда Узлипат должна была разрешиться родами, весь аул с нетерпением ждал, кто же появится на свет — сын или дочь? Все надеялись, что наконец-то будет сын. Но получалось всегда наоборот. И к звучным именам девочек прибавлялось еще одно женское имя.
Соседи, потеряв счет ее дочерям, загибали пальцы, когда она выкрикивала их имена, сзывая девочек на обед:
Сарыжат!
Сахружат!
Салыхат!
Салтанат!
Субханат!
Сарат!
Сапаргюль!
Сапинат!
Сугуржат! —
гулко разносилось по аулу.
«Клянусь аллахом, у них уже девять дочерей», — передавали соседи с крыши на крышу. И никто из аульчан не знал, какую из дочерей как звать и кого они встречают на мельнице или у родника.
Когда появлялась на свет очередная дочь и Узлипат спустя несколько дней выходила на крышу, женщины кричали ей: «Узлипат, поздравляем тебя с дочкой. Дай аллах, чтобы на этот раз она согревала люльку для своего брата!»
«Спасибо, мы и дочери рады», — улыбаясь, отвечала Узлипат. И только муж ее, Занды, два-три дня после рождения дочери даже в самый знойный месяц лета не снимал с головы папахи из овчины да все крутил цигарки, засиживаясь дольше обычного на годекане.
«Что-то, Занды, после каждой дочери ты все больше и больше ценишь свою папаху. Видно, ты и в постели ее не снимаешь», — подсмеивались мужчины.
«Да, — отшучивался Занды, — я боюсь потерять ее среди кучи платков. А то еще забудусь и сам надену платок».
Но настоящая история, которая стала известна не только в ауле, а и во всем районе, еще впереди.
В то время когда Занды горевал по случаю рождения девятой дочери, а Узлипат уже ждала десятого ребенка, ее мудрая мать Хатун однажды утром заявила, что видела во сне, как Занды держал в руках два пистолета. Это точно означало, что у него родятся двойняшки-сыновья, потому что прежде, когда Узлипат должна была родить, Хатун видела во сне, что Занды держал в руках кувшины. И сны эти, как известно, сбывались.
И вот в доме Занды загодя начали готовиться к рождению сына. Побелили крыльцо и все комнаты, двор вымостили камнями, ворота покрасили в красный цвет.
Люльки для двойняшек-сыновей заказали самому известному мастеру из Ухли. Две люльки, похожие друг на друга, как крылья орла. И несла Хатун их домой гордо, словно не люльки будут ждать своих владельцев, а они давно уже ждут этих люлек.
— В добрый час, Хатун! Дай аллах, чтобы им пришлось служить твоим внукам, — поклонилась ей соседка, шедшая навстречу.
— Баркала, сестра моя! Грех же будет положить сыновей в ту люльку, где лежали дочки, — скромно отвечала Хатун.
— Говорят, ты сон видела на сыновей. Так пусть он исполнится, сестра Хатун.
— Чтобы сон меня обманул, этого еще никогда не бывало. Считай, что в этих люльках уже спят два маленьких Занды, — с этими словами Хатун гордо вошла во двор.
— Ой, бедняжка. Не снимаешь ли ты чарыки с ног раньше времени? Ведь берега реки еще и не видно, — прошептала соседка ей вслед.
Уже буза бродила в аба[30], а во дворе, привязанные к столбу, лениво жевали траву два жирных барана, не предвидя своей участи. Хатун считала часы. И вот наконец настал момент, когда Узлипат отвезли в районную больницу. Хатун, желая сделать своему зятю сюрприз, скрыла от него этот факт и, когда он пришел с работы и спросил, где жена, ответила, что она пошла к подруге помочь ей ткать ковер.
