— Юль, Юль, а мне-то ты хоть скажешь, где была?
— В цирковой гостинице, — я хотела было соврать, как задумала, что провела бурную ночь, но вдруг что-то внутри возмутилось и помешало. — Там компания собралась, а потом мы не смогли вызвать такси, и мне пришлось остаться. Как видишь, все очень просто.
— Действительно, просто, — согласилась Светка, — только поди объясни это твоей мамахен!
— Да-а… — согласилась я. — Этого ей сам Господь Бог не объяснит. Она начнет вопить — почему я домой не позвонила?! А какое там домой? Я и опомнилась-то в третьем часу!
— Пили? — как мне показалось, с завистью спросила Светка.
— Ага, коньяк. Слушай, Светильда, а ты не могла бы ей позвонить? Сказать, что я нашлась, а? А то она будет искать меня в цирке — и ты ж понимаешь…
— Я позвоню и скажу, что ты в ужасе от содеянного! — пообещала Светка. — И сразу же положу трубку, а то и мне достанется.
— Давай, я потом тебе перезвоню.
Я стала набирать подряд все телефоны телестудии, но без всякого результата. Черт их знает, может, они, как мы, работают только по вечерам. Тоже, видимо, артисты… и я вспомнила Кремона.
Естественно, я сорвалась с места и понеслась разыскивать Гаврилова. И я нашла его возле форганга, где доска объявлений. Он там разговаривал с Кремовским. Кремовский только что кончил репетировать и еще был в тренировочном костюме. А говорили они про гавриловскую пятку.
— Ты допрыгаешься, — сказал Кремовский, качая головой. Сейчас он не был похож на Макарова, еще и потому, что Макаров тонкий и стройный, а у этого под тренировочными штанами обозначился живот. На манеже-то он так одевается, что живота не видно, а на репетиции сойдет и с животом.
— Уже допрыгался, — ответил Гаврилов. — Когда я соскакиваю в манеж, поверишь ли, в бедре отдает, как будто гвоздь загнали.
— А какого черта ты в манеже соскакиваешь? — резонно поинтересовался Кремов-ский. — Я бы на твоем месте оставшиеся представления «почту» не ездил, а работал только «свободу». И барьеры брал бы как нормальный человек, сидя. Ты же навернешься к чертовой бабушке.
— Плохо, что когда я в растяжке, ахилл чувствуется, — пожаловался Гаврилов и для выразительности еще потрогал ногу над пяткой, там, где ахиллово сухожилие.
— Отработай ты эти раза просто в седле, тогда и с такой высоты прыгать не придется, — советовал Кремовский.
— Нет, без «почты» это не номер, а так… видимость, — возразил Гаврилов. — Ну, подумай, кто у нас теперь ездит «почту», да еще без цигли?[4] Наверно, только я один такой дурак. А «свободу» выводят все, кому не лень.
То, что он ездит сразу на двух лошадях, и называется «почта». А когда лошади сами танцуют в манеже, это «свобода». И Гаврилов прав — «свободу» я только в нашем цирке уже дважды видела, и еще по телевизору, а «почту» — впервые.
— Вот циглю, кстати, ты мог бы пристегнуть, — заметил Кремовский. — Если что — ведь повиснешь на поводьях и грохнешься. А цигля — это надежно.
— Это позор на мою седую голову.
Насчет седой головы он соврал — этим и не пахло. Пока.
— Хотя бы перед барьерами, — настаивал Кремовский. — А ну как не вовремя пятку прихватит? Грохнешься под копыта — тут тебе и череп проломят. Ты же с первой пары рухнешь аккурат под вторую, и сразу по тебе пройдется третья. Ну, пристегни ты эту циглю! Так, для гарантии! Потом незаметно возьмешь ее. Никто не заметит, что между поводьев затесалась цигля! Свои — и то не заметят!
Цигля — это ремень такой, он пристегивается к седлу. За него держатся джигиты, когда едут стоя, а Гаврилову это действительно ни к чему. Но Кремовский прав — у него теперь пятка с сюрпризами, не надо рисковать…
Они продолжали спорить, и я отошла в сторонку, не упуская их из вида. Я искала Любаню — и нашла ее. Она появилась передо мной неожиданно красивая. Во-первых, она не успела переодеться в свою фуфайку образца тысяча девятьсот четырнадцатого года, а во-вторых, стоит женщине надеть что-нибудь новенькое, пусть даже заколку для волос, как она от радости и гордости хорошеет.
На Любане была очень милая полосатая кофточка.
Раньше я этой кофточки не видела и, конечно, заинтересовалась.
— Дашь примерить? — спросила я.
— Конечно, что за вопрос. Сейчас переоденусь, а ты мерь.
Любанины вещи мне обычно впору, хотя фигуры у нас разные. У нее грудная клетка узкая, а сама грудь — наверно, седьмого размера, а у меня грудь пока не очень, а грудная клетка, наверно, широкая — потому что на ней тоже слой жира. В общем, итог и у нее, и у меня одинаковый.
— Откуда такая прелесть? — спросила я в шорной, где мы, пихаясь, переодевались.
— Купила.
— У тебя же денег не было! Еще вчера! — удивилась я.
— Ну, чтобы у меня совсем-совсем денег не было, такого со мной не бывает. Разжилась…
— Отдавать же придется!
— Не придется.
Я выскочила из шорной и побежала к форгангу, у нас там стоит большое зеркало для артистов. Мне было интересно, стройнят меня такие полосы или не стройнят. Гаврилов с Кремовским уже толковали про чью-то зарубежную поездку. Цирковые о чем ни заговорят — все сведут на заграничные гастроли, кто поехал, у кого сорвалось и кто чего оттуда привез.
