-- Ты от меня уходишь, надо расчёт вести. Вот золотник -- за стрельбу твою. Когда "пауки" в усадьбу пришли, а ты стрелами поленца поколол. Вот второй. Когда я Кудре попался, ты один за мной следом пошёл, обо мне обеспокоился, ворогов убил. Вот третий. Когда вы меня в лес искать пошли, ты волхва завалил. За добрый выстрел в бою. И четвёртый -- на добрую память. Я на тебя зла не держу, и ты не держи. Ночью я тебя в трусости винил. Досада меня взяла: кабы со мною что случилось -- остальные следом полезли, под молот кузнечный. Были бы убитые да покалеченные. Досада в моих словах была, а не правда. Прости. Ныне Любава тебя трусом назвала. В том правды тоже нет -- не от испуга от меня уходишь, что я с Акимом поссорился, а от обиды. И за девчонку я тоже прощения у тебя прошу. Так получается, Чарджи, что я-то правду вижу, а другие нет. А дела твои, если со стороны смотреть... Внешняя благопристойность не менее важна, чем внутренняя добропорядочность. Важно не только "быть", но и "слыть". Древние мудрецы говорили: "не останавливайся завязать шнурки на бахче своего соседа". Если люди вокруг раз за разом будут говорить тебе: "свинья, свинья" - придёт день, когда ты захрюкаешь. Будь осторожен. И последнее: будет нужда -- зови. Всё.
Торк ошарашено рассматривал золотые монеты у себя на ладони. В каждой -- по 4.5 грамма, по курсу 1:12 получается больше гривны кунами за каждую. И, в отличие от серебра, золотые византийские монеты не портят. Ни по весу, ни по металлу. Богатый подарок. Ноготок кивнул удовлетворённо. Что у них с Чарджи общего -- не знаю. Но вот же -- озаботился кошельком товарища. Ладно, давай упаковываться.
Укладка вещей в большой команде -- занятие всегда сумбурное. "Два переезда эквивалентны одному пожару". Только пожар -- быстро. Отойди, не мешай -- само сгорит. А вот во вьюки -- само не вскакивает. Сколько я всего тут начал и не успел, до ума не довёл. Турник во дворе, который с Ивашкой строили, остаётся. Груша боксёрская, на которой Ноготок тренировался -- остаётся. Складень мой, на котором я под Николашкину диктовку слова и выражения записывал -- забираем. Мечи парные невиданные, с людоловского хутора привезённые... мой стыд и срам -- только упаковываю да распаковываю. Даже не почистил. Берём.
Тут Ивашка заявляется, злой как собака: Доман коней не даёт. Так, где моя шашечка? Опять Ольбег спёр? Нет, грешу на невинного -- за печкой спрятанная лежит. Шашку на левый бок, дрючок в левую руку. Пойдём-ка поговорим-ка с управителем. Как в первый день я с ним поговорил. Тогда меня сразу в поруб кинули, теперь наоборот -- выкидывают с усадьбы.
-- У тебя было два коня. Их -- забирай. Остальные -- рябиновские.
-- Аким мне всю прирезанную землю отдал. Весь стоит на моей земле. Стало быть, все кони, которых с веси увели -- мои.
-- Я про то не слыхал. Иди к Акиму -- велит владетель -- отдам.
-- Что не слыхал -- твоя забота. Вон Хотен стоит -- спроси, коли в словах моих сомневаешься. И к Акиму я могу сходить. Поговорить. Только не про коней, а про то, что о тебе в грамотках Храбритовых написано.
-- К-каких т-таких грамотках?
Во. И заикаться сразу начал. Стало быть -- рыльце в пушку. Давим дальше.
-- Таких. Которые мы в Храбритовой опочивальне под полом нашли. Такой ларчик аккуратный, всякими сказками полный. Вот расскажу я Акиму кое-чего, посмотреть-почитать дам. А он-то нынче малость не в себе, железяку свою из рук не отпускает. У тебя, Доман, как -- вторая голова найдётся? А напоследок перескажу, что мне мятельник сказывал. Ты ж видел: мы ж ним слуг выгнали и "под рукой" разговаривали. Тайно. Аким много чего интересного узнать может. Кто-то ведь послал донос, по которому Макуха из Елно прилетел. Ты, случаем, не знаешь -- кто?
В разобранных грамотках Храбрита про Домана -- ничего. Или мы не поняли. Насчёт доноса мы с мятельником не говорили. Но куда-то я попал: Доман существенно побледнел. Взгляд из презрительно-отстранённого стал просто злобным. Дёрнул щекой.
-- Сколько?
-- К двум моим ещё шесть. Упряжь, седла, вьюки, торбы.
-- Шли своего. Только быстро.
Тут я несколько обнаглел, поманил Домана пальчиком. Будто чего на ухо сказать. Тот привычно наклонился, а я похлопал его по щёчке.
-- Не гони, детка, как соберёмся -- так и выйдем.
Он отшатнулся, схватился за щеку. Огромные, совершенно ошарашенные моей наглостью, глаза. И бледнеет на глазах. Будто я ему в лицо плюнул. Ну, вообще-то, "да". Только ответить ему сейчас нечем, только утереться. Вот пусть и привыкает: или делать по слову моему, или "утираться" после "ласки господской". Или как сейчас -- не "или", а - "и".
Понеслось, побежали. Ивашко матом на конюшне кроет. Ноготка с барахлом туда-сюда гоняют. Из окошечек Николай, как черт из табакерки, выскакивает и орёт.
Рядом вдруг возник Долбонлав. Неслышно. Убью в следующий раз, если так подкрадётся. Или колокольчики во все места забью. Так и умереть же можно - то нет рядом никого и вдруг голос: "Сталсый глидень кличут". Что-то новенькое: прежде таких команд не было.
