— Игорёша!
— Ленка!
Свет в каморку проникал через дыру в потолке. В полутьме Морозов разглядел Лену. Платье на ней было порвано, тело в синяках.
Она подошла, взяла его под руку, помогла сесть и прислонила к стене. Стала растирать запястья и кисти. Игорь застонал от пульсирующей боли.
—: Ничего-ничего, пройдет. Сейчас пройдет.
— Да черт с ним... Ты как?
Она отвернулась. Пробормотала:
— У женщин в этом мире есть преимущество.
— Какое? — не сразу понял Морозов.
— Женское, — жестко сказала она и посмотрела ему в глаза.
Он промолчал. Да и что тут скажешь.
— К этому привыкаешь, — беспощадно продолжила Лена. — Как в первобытные времена: дал дубиной по голове, сделал дело, пошел дальше. Если не хочешь, чтобы били по голове... делай выводы.
Игорь снова не ответил.
— Осуждаешь?
— Нет. — Он покачал головой. — Не надо было тебе со мной тащиться.
— Какая разница? — криво улыбнулась Лена. Игорь вздрогнул от этой улыбки. — Что там, что тут — везде одинаково. Думаешь, я за тобой пошла? Нет. Я за мечтой пошла. Ты вернулся, и для меня на какой-то миг все будто бы стало по-прежнему. Вот за этой прошлой жизнью я и пошла.
— Разве это мечта? — прошептал Игорь, осторожно прижимая дрожащей рукой голову Лены к своей груди.
— Не знаю, — тихо ответила она. — Раньше мы так всё ругали. Мол, государство — дрянь. Язык дрянь. Денег нет. Давят, жизни не дают. А сейчас... Сейчас все бы отдала, чтобы туда вернуться.
Игорь в очередной раз промолчал.
— Ты обязательно Андрюшку разыщи. Обязательно, — сказала Лена. — Бабам сейчас тяжело, а уж ребенку совсем плохо. Что из него получится, если ты его не найдешь...
— А если найду? — риторически спросил Морозов, чувствуя, как грудь сковывает холодным страхом перед будущим. — Я ведь тоже, наверное, оскотинюсь. Примкну к какой-нибудь банде, стану глотки рвать. За еду, за женщин, за одежду.
— Нет! — Лена затрясла головой. — Не надо! Не будешь! Не должен... Нельзя так. — В ее тоне проскользнула сухая жестокость. — Уходи. Найдешь Андрюшку, и уходи. Беги отсюда.
— Куда? — грустно усмехнулся Игорь.
— Не знаю. Куда-нибудь. Прочь! Не может быть, чтоб везде так было. Уходи отсюда, беги из этого ада, Игорёша... Обещаешь?
— Обещаю. — Он не видел ее лица. — А ты чего так говоришь, будто со мной не собираешься?
Она дернула плечом.
— Не знаю. Что-то вдруг... Будто я уже все свое прожила.
— Хватит чушь городить.
Игорь осторожно отстранил Лену. Встал, покачиваясь. Ноги еще держали неуверенно.
Он прошелся по каморке туда-сюда.
— Где мы?
— Не знаю.
— А кто тут заправляет, как думаешь?
Лена пожала плечами.
— Не знаю. Мясники какие-нибудь. Сейчас везде только один вид бизнеса: мясом торговать. Спрос, сам понимаешь, рождает предложение. А есть все хотят.
— Есть-то да. — Морозов болезненно поморщился. — Но не может быть, чтоб вокруг одни каннибалы...
— Может. Почему нет?
— Да ну, ерунда. Психов полно, конечно, но не все ж поголовно.
— Тогда для чего им это все?
— За территорию дерутся? — предположил Морозов. Сознание до последнего старалось отвергнуть жуткую реальность.
— Да кому сами по себе эти руины сдались? Территория имеет значение, только если с нее кормиться можно. — Лена помолчала. — Неземной ты какой-то все-таки. Наверное, и жив только поэтому.
Морозов махнул рукой: мол, ладно тебе заливать. Но память тут же услужливо подбросила картинки...
Кровавая клякса в коридоре и разводы на полу... Бугай Казачок деловито волочет труп Кости в соседнюю комнату... Руки по локоть в крови...
Снова подступил животный страх.
Людоедство было чем-то из области самых жутких кинематографических фантазий. Об этом можно было рассуждать, щекоча себе нервы, но оказаться в ситуации, когда человек человеку не только, друг, товарищ и брат, но и пища... Поверить в такое до конца Морозов все еще не мог.
— Всякое же случалось, — то ли для Лены, то ли для самого себя сказал он. — В блокадном Ленинграде люди держались, облика не потеряли. Хотя всякое говорят, но все же...
— Во-первых, и в блокаду по-разному случалось. А во-вторых, тогда люди другие были. Они верили во что-то. Уж не знаю точно, во что, в коммунизм, может? Или в то, что их рано или поздно спасут. Потому и держались, назло врагу. А сейчас? Кто нас спасет? Где коммунизм? Кому вообще нужно, чтобы мы людьми остались? У меня бабка в Ленинграде жила тогда. Так она кремень была! Несгибаемая! Мамка уже... с капитаном завертела, дура. Так и завалилось всё... Нет,
Игорёшенька, то люди были, а мы... Я даже и не знаю, кто мы такие. Прижало чуть, и посыпалось с нас труха.
Она закрыла лицо ладонями.
— Выбираться надо, — решительно сказал Игорь, пристально глядя на дверь, словно мог прожечь ее взглядом. — Выбираться.
Позже им принесли еду. Бульон. В деревянных плошках.
Лена взяла миски, одну протянула Игорю, из другой начала есть сама. Молча. Морозов был благодарен ей за эту тишину.
После обеда пришел немногословный Казачок, указал на Лену пальцем и мотнул головой. Пошли, мол.
