Судя по басовитому звуку, тяжелая, дизельная, вроде трактора или тягача. До ноздрей долетела вонь горелой солярки. Вонь ударила воспоминаниями, воскресила картины прошлого...
До этого момента Морозов ни разу не видел в новом мире машин на ходу. В Таллинне и окрестностях дороги были завалены ржавыми коробками на продавленных, потрескавшихся колесах. Без электроники, без масла и бензина...
То, что автомобиль может двигаться, казалось сейчас странным. Даже не верилось.
Но по полю однозначно шла техника.
Морозов лежал в камышах, не смея пошевелиться. Сердце бешено билось в груди, ладони вспотели. Очень хотелось вскочить и бежать куда глаза глядят.
Рычание приблизилось. Стало громким. Игорь почувствовал животом, как подрагивает земля под тяжелой машиной.
Вставать он не решился. Морозов понимал, машины сами по себе не ездят. За рулем должен сидеть человек. А с людьми после пережитого в Таллинне Игорю совершенно не хотелось встречаться.
Рык неожиданно утих. Двигатель покряхтел на холостом ходу, а потом фыркнул и совсем смолк. В навалившейся тишине закрякали перепуганные утки.
Игорь сел на корточки и выглянул из зарослей камыша. Обомлел.
В десятке метров от дальнего края пруда стояла большая носатая бандура зеленого цвета. Бронетранспортер. Острая морда, узкие глазницы окон. Из верхнего люка торчал человек. Второй стоял на броне в полный рост и мочился сверху в траву. Оба были одеты в пятнистый зеленый камуфляж.
Вскоре из броневика выбрался еще один военный в танковом шлеме. Спрыгнул на поле и деловито заглянул за колесо. Пнул покрышку.
О чем говорили военные, Игорь не слышал. Но язык узнал: эстонский...
Увы, как и большинство русскоязычных жителей Эстонии, государственного языка он в должной мере не знал. В этом было что-то исключительно неправильное, изумлявшее всех, кто хоть в какой-то мере касался проблем жития за рубежом. Первое, что следовало сделать эмигранту — выучить язык, а уж потом требовать для себя каких- либо прав. Но большинство тех, кто родился в Эстонской республике
в советский период, себя эмигрантами, мигрантами и оккупантам и нe считали. А потому в общую для всех переселенцев тенденцию не вписывались. Более того, чем жестче становилась политик правительства в отношении «языкового вопроса», тем сильнее чувствовалось противодействие со стороны русскоязычных. И если кто-то и знал эстонский, пользоваться предпочитал русским. В этом была какая-то фронда. Своеобразное пассивное сопротивление
Игорь сидел в камыше и ни черта не понимал из
Тем временем военный, что ползал под машиной, рыбрался, но жал плечами и вполне понятно выругался:
— Perse![3]
Командир проигнорировал комментарий, встал на броне и, приложив руку ко лбу, осмотрел окрестности.
Морозов медленно опустился в траву.
«Откуда у них машина? Откуда топливо?» — билось в голове.
Он снова высунулся. Теперь по броне расхаживал только один военный, до этого справлявший малую нужду. Парню было скучно. Он пинал крышку заднего люка. Через некоторое время крышка распах нулась, из люка высунулся мужик в шлеме, нещадно обложил солдатика последними словами и сунул ему ведро. Ткнул пальцем в сторону пруда.
Парень соскочил в траву и пошел по направлению к Игорю. Морозов снова прижался к земле. По спине пробежал холодок. Ему показалось, что он дышит слишком громко, а сердце бьется так, что слышно за километр. От земли пахло сыростью, на щеку заполз муравей, путаясь в отросшей бороде.
Вскоре послышались чавкающие шаги. Зашуршал тростник. Игорь приподнял голову. Солдат был молод. Форма на нем сидела мешковато, но выглядела целой и совсем не ветхой, как большинство одеяний жителей Таллина. Куртка была перетянута армейским ремнем, на котором болтались фляга и нож. Солдатик аккуратно поправил за спиной автомат и зачерпнул ведром воду. Распрямился, неторопливо огляделся.
У Игоря замерло сердце.
Но военный ничего не заметил, поднял ведро и зашагал обратно.
Вскоре бронетранспортер взревел, развернулся, срывая дерн, и укатил прочь...
Морозов еще некоторое время полежал в камыше, поднялся, нашел удочку и потопал домой. В голове было пусто, на душе погано.
