– Хотел бы я так уметь… Я пришел на другую улицу. – Торлейв выпустил ее и выпрямился. – Этот двор с тыла граничит с другим, с двором Верьяна. Это торговый человек, и он – Мистины подручный. Что-то у них там было, он то ли с мытом лукавил, то ли для греков за куны выведывал, но Мистина как-то обмолвился, что надо было его повесить, а он его вместо того к делу приспособил. У Верьяна на дворе погреб, и здесь на дворе погреб, а между ними – лаз подземный. Я приехал к Верьяну, а через лаз прошел сюда. И уйду так же. Что к торговому человеку любой наведаться может, что к травнице, знакомый и незнакомый, ничего в том нет дивного. А живут они на разных улицах. Кто не знает, ни за что не поймет, что мы с тобой могли увидеться. Ты запомни, мало ли что?
– Хитро как…
– У Верьяна целая изба для гостей из лаза, куда хозяева не суются. В ней даже переночевать можно, если что.
Торлейв сказал это без задней мысли, но пока говорил, задняя мысль появилась – у них обоих разом. Но так же дружно они ее отогнали.
– Пора мне. – Подавляя вздох, Прияна встала. – Все сказала, что хотела.
Торлейв тоже встал. У обоих было чувств конца праздника: только было припали к этой хмельной чаше, а она и пуста. Надо расходиться, и никаких надежд на скорую встречу. Да и что им в той встрече? Стой между ними сейчас стена каменная – и она не сделала бы их взаимное влечение более безнадежным.
Прияна вспомнила, как прибежала к Торлейву в то утро, узнав о вокняжении в Хольмгарде Малушиного «сына угла». Слава богам, кажется, обошлось, до княжьего двора весть о той встрече не просочилась. Теперь надеяться, что о походе за дивьим синь-корнем тоже никто лишнего не узнает. Но как же унизительно ей, княжьей дочери и княжьей жене, тайком встречаться с парнем… Пусть Торлейв ей и не любовник, но раз она невольно жалеет об этом, то и заслуга невелика…
Торлейв взглянул ей в глаза; он старался придать взгляду твердость, но в нем просвечивала тоска вместе с усилием ее перебороть. Он ни о чем не будет просить, зная, что им обоим надо выбирать между своими желаниям и честью.
Этот взгляд чуть не сокрушил Прияне сердце. Эта тоска и борьба были отражением ее собственных; она испытывала неловкость, думая о своем влечении к Торлейву, но этот взгляд еще раз объединил их, показывая – им одинаково трудно. Просто уйти сейчас было все равно что остаться без воздуха.
Прияна подалась к нему, сама не зная, что хочет сказать, утешить его, но не обнадеживать – и не находила слов, понимая, что такое выразить и невозможно. Только надежда могла бы их утешить, а ее не было нигде на всем свете, даже на острове Буяне. Торлейв наклонился к ней и поцеловал, и в самом его поцелуе была уверенность и надежда. Любви их не было места на земле, но она упорно жила в тонком пространстве между их сомкнутыми губами, и почти против воли Прияна отвечала ему, принимая эту надежду. Его поцелуи преображали для Прияны мир: судьба, которой не было, потому что не могло быть, в них оказывалась живой, настоящей, горячей и уверенной. Блаженный жар растекался по жилам, изгонял холодную тоску и пустоту. Горячая волна ударила в голову, все поплыло, и Прияна вцепилась в плечи Торлейва, опасаясь не удержаться на ногах.
Но этот же приступ напомнил Прияне об опасности, и она с усилием вырвалась из его объятий. Подалась к печи и замерла, переводя дыхание. Торлейв смотрел ей в глаза, во взгляде его отражался страстный порыв, оттеснивший осторожность. Обо всем, что их разделяло, он сейчас не мог думать.
Но Прияна не могла забыть – об Улее возле двери, о Хавлоте и Сияне за дверью, о княжьем дворе, муже, обо всем, что нельзя одолеть одним любовным жаром. Прияна покачала головой, не имея сил сказать обо всем это вслух, и пошла к двери, ступая неуверенно, будто плохо видела.
Улея подскочила и услужливо растворила перед ней дверь. Когда Прияна вышла на крыльцо и закрыла лицо рукой от яркого света, Хавлот и Сияна, тоже вставшие, отнесли ее потерянный вид к усталости от ведовства.
До самого возвращения на княжий двор Прияна не промолвила ни слова. Переполненная ощущениями и чувствами этого свидания, она совершенно забыла о том деле, ради которого отправилась на двор древлянских травниц. Она давно зрелая женщина – двадцать три года, дважды родила, семь лет живет хозяйкой княжьего двора! Но метнула в нее алую стрелу Заря-Зареница, и все заботы об Игморовой братии, убийствах, мести и серебре для варягов-наемниках вытеснила память о поцелуях безнадежной любви…
В те самые мгновения, когда Прияна старалась не забыть о Святославе, он тоже подумал о ней.
– Ты за верное знаешь, что твои варяги стреляют метко? – тихонько спросил он у Болвы, сойдя с крыльца Эльгиной избы и глядя, как ему подводят коня.
Знаком князь предложил отроку чуть повременить, и тот замер с конем в пяти шагах, оставив Святослава наедине с Болвой.
– Да уж думаю, метко. Иначе стали бы их цесари столько лет держать. Там трое во «львах»[13] служили.
– Тогда передай им: послезавтра. Поеду с женой вместе, вот тогда и… По пути туда, чтобы на Святой горе сразу все узнали.
