– Соврал бы, чтобы народ честной позабавить, но нет нужды. Все правда. Вот это великаны были истинные. А это, – Торлейв легко качнул Дединку у себя на колене, будто забавляя дитя, – просто девка… как раз по мне.
Он взглянул в лицо Дединке и улыбнулся; она тоже улыбнулась и подала ему куриную ножку.
Пока одни болтали о великанах, другие, кому было не слышно, принялись за песни.
– запели с другой стороны стола. Бойкая Жаленья – она ночью на чужом дворе оробела, а при свете и среди своих была куда как смелой, – вскочила и пустилась плясать, переходя от одного парня к другому. Пошло веселье: одна плясунья сменяла другую, и Дединка спрыгнула с колен Торлейва и выскочила на свободное место.
Бах, бах, бах!
Вздрогнув, Торлейв с трудом оторвал взгляд от Дединки и повернулся к двери. За шумом в избе не сразу расслышали, что кто-то колотится в дверь самым грубым образом.
– Что там такое? – закричала Рагнора. – Не пускайте никого, мы никого больше не звали! Никого больше не ждем!
Торлейв вопросительно взглянул на своего нового приятели Солонца: что это? Мелькнули в голове те парни с волчьими хвостами, вилькаи… но нет, они имеют право заходить в город только в единственную ночь, в Карачун, а сейчас до нее еще почти два месяца.
Незапертая дверь распахнулась, повеяло влажным холодом, и на свет лучин из внешней тьмы всунулось что-то очень высокое, огромное… и Торлейв узнал лошадиную голову!
Еще миг – и изба наполнилась истошным визгом. Кобыла! Все сразу вспомнили страшный рассказ о дохлой кобыле на посиделках, да и эта выглядела не слишком живой – высохшая морда, длинная тонкая шея, свалявшаяся грива.
– Вот и яаааа! – визгливым, жутким голосом проржала кобыла, уже до половины туловища забравшись в избу.
Ужас порывом холодного ветра пронесся по избе от двери вглубь; девки с визгом метнулись к дальней стене. Одна налетела на Торлейва, толкнула, заставила отшатнуться на несколько шагов. На глаза ему попалась куча сваленных в углу прялок. Прялки эти делались из того места древесного ствола, где он переходит в корень с природным изгибом-углом; из нижней части, из комля, получается сидение-донце, а к верхней привязывают кудель. Прялки эти довольно тяжелы, и каждая девушка, принеся ее однажды в беседу, обычно уже не забирает до конца посиделок, до весны.
Протянув руку, Торлейв подхватил ближайшую прялку, шагнул к двери и метнул ее в лошадиную голову. С громким треском лошадиная голова лопнула, крупные и мелкие твердые обломки с шумом заскакали по доскам пола. Тело кобылы завалилось назад – каким-то совсем неестественным образом. Теперь, опомнившись, Торлейв видел, что это не настоящая лошадь, пусть даже дохлая, а та, сделанная из шкуры и горшка на палке, с какой парни ходят в ночь Карачуна. А в первый миг испуганные глаза приняли ее за настоящую!
Едва подумав о парнях, о том, что под лошадиной шкурой наверняка прячутся люди, Торлейв их и увидел. Точнее, одного – вместо разбитой лошадиной головы в дверном проеме показался Унезор, растрепанный и разгневанный. На полу перед входом валялись осколки горшка, а в шаге дальше – прялка, которая этот горшок и разбила.
А потом Унезор видел Торлейва.
– Это ты меня звезданул? – рявкнул он, словно не веря глазам.
– А ты, видать, звезды и увидел! – усмехнулся Торлейв его ошарашенному виду. – Хотел сам всех напугать, да присел на задницу.
– Шишок ты киевский! Сейчас я тебе глаза на левую сторону выверну!
