Детей ведь лишь «долго» и «счастливо» интересовали. А и то, и другое — правда: Иван на трон садился, был дурак, стал — царь. Богат и знатен. Жил долго, это само собой разумеется, вот только не волновала его более ни жена-красавица, ни вокруг происходящее. Счастье его в одном заключалось: в сокровищницу спуститься и чахнуть словно Кощей-проклятый над принесенным некогда богатством.
Хороша ли такая жизнь? Злата себе подобной не желала.
А сколько Иванов-дураков не добирались до царского двора с подаренным сокровищем? И не сосчитать их. Кто в пути сам пропадал, в овраг упав или угодив на зуб зверю хищному, прельстившись речами мавки аль русалки, а кого убивали душегубы-разбойники. Если последнее происходило, проклятое сокровище по рукам ходить начинало, неминуемо сживая со свету каждого очередного хозяина. И продолжалось это до той поры, пока не попадало оно к душе чистой, зависти и алчности не знающей, которая выкидывала его в реку или снова в болото.
— Вот же! — девчушка всплеснула руками, ножкой топнула и принялась вышагивать по крышке сундука, опасно покачиваясь на мысках. — Сколько лет здесь сижу, а таких бродяг еще не видывала. — Она снова состроила капризную гримаску. — Девица-красавица лебедушкой плывет, а за ней коршун черный вьется. Ай!..
Она все же поскользнулась и упала. Кощег закаменел плечами, приготовился Злату удерживать, но та помогать малышке и не дернулась, даже с шага не сбилась: как шла себе по гати, так и продолжила. Девчушка же, как ни в чем не бывало, взгромоздилась на следующий сундук, зачерпнула пятерней золотые монеты и кинула их в воду.
Окажись на ее месте кто побережливей, непременно окликнул девчушку и принялся выговаривать. Мол нельзя так с богатством поступать, на выкинутые монеты много чего купить можно. Вот только Злата не собиралась этого делать. Сокровище принадлежало малышке, а потом пусть делает с ним, чего пожелает. Не Златы дело, как другие жить хотят, и другие эти точно не должны жить так, как ей думается или хочется. У каждого своя голова на плечах имеется, вот пусть и кумекают.
Девчушка, пошарив в сундуке, выудила золотую корону, на себя напялила. Та ожидаемо оказалась велика, лишь на ушах и держалась, однако девчушку подобное не волновало. Подбоченилась она в ладоши захлопала. Заиграли в зубцах короны искусно вделанные камни.
— Это венец одного из земных королей: правителя некогда величайшей страны, — сказала она. — Древняя и сильная вещица… ух! Еще до войны Нави и Яви сделал ее один сильный колдун. Не с добром создавал, отомстить хотел за подлость другу бывшему, обманом невесту колдуна сманившему, королевой сделавшему да собственноручно и убившему. Как преподнес колдун в подарок венец этот, так и влюбился король в камни и золото, никто и ничто иное мило ему не сделалось. В конце концов с ума сошел и его прибил собственный же отпрыск с придворными. А венец дальше пошел передаваться от отца к сыну. Последний своего лучшего мастера убил за одну тонюсенькую трещинку на ободе. С внутренней стороны. Да ее и не увидел бы никто и никогда, представляешь⁈ А мастер, как понимаешь, непростым был, ну и… в общем, не стало ни страны, ни рода королевского, — девчушка рассмеялась.
Злата промолчала и бровью не повела.
— Хочешь подарю? — поинтересовалась девчушка.
— Оставь, — сказала Злата, — тебе венец этот больше к лицу.
— Ага, — девчушка широко заулыбалась. — Чисто королевишна! И меня, замечу, проклятие не касается, так… щекочет чуть, — добавила она и рассмеялась весело чистым звонким голоском.
— Позволь, Двулика, нам дальше по своим делам топать, — сказал Кощег.
— Позволь-позволь, — передразнила девчушка. — Вот вечно ты влезаешь, когда не просят.
— Разве? — спросил он и посмотрел на девчушку долгим взглядом.
— А… — протянула она и рукой махнула. — Идите. Уж больно вы скучные.
И с гиканьем побежала по болотной глади, только голые пятки засверкали в лунном свете.
Лунном?
Злата поглядела вверх. Месяц мчал по небосводу на конях серых в яблоках. Гривы и хвосты полнеба закрыли, сделав сияние звезд совсем бледным. Разве могла краса такая сравниться с какими-то сокровищами мертвыми?
— Двулика более тебя не побеспокоит, — сказал Кощег. — Так… тешилась просто. Хотела бы погубить, пришла в старушечьем обличье, а девчонкой малолетней она лишь дразниться горазда.
— То-то ты испугался.
Он хмыкнул.
— Не за себя испугаться совсем не стыдно, девица.
Злата губу прикусила. Раньше Кощег обращаясь к ней звал душой-девицей, никак не просто, но вот же… перестал после ее слов будто нет у него ни души, ни совести.
— А та призрак? — спросила она, гоня прочь мысли о том, что зря его обидела. — Я признаться, думала, будто именно она…
— Нет, — Кощег покачал головой. — И личин она не имеет. Во времена войны, той давней, не одни ведь навцы воевали на стороне Кощея Бессмертного, сильнейшие колдуны и ведьмы отнюдь не людей держались. С тех пор друг друга и недолюбливают, разве лишь знахари вне войны остались.
— Вот как…