Кошки говорят «мяу» полностью

— Угу. Как я ее называю. Но что толку винить чуму в том, что она — чума? Она на то и есть чума, чтобы это делать! Что толку винить кошку в том, что она мяукает и убивает мышей и птичек? И чума убивает. Это ее назначение… А власть — должна не дать ей этого делать. Это — ее назначение. А если просрали все поручики с корнетами, стало быть, говнюки они, а не… А-а, — я махнул рукой, — хрен с ними. Давай выпьем?

— Давай, — кивнула Рыжая. — Черт с ними, с поручиками! Может, ты и прав, хотя… Очень жестоко выходит… Как-то холодно жестоко. В тебе, как будто, разные… Ладно, давай за нас.

— За нас, моя донна, — согласился я, и мы выпили.

В столовую вошел Кот, оглядел нас внимательным взглядом, попил воды из своей миски, потом прыгнул на диван, улегся, вытянув передние лапы и уставился на пламя свечки. Он лежал спокойно, вроде бы даже задремал, только время от времени глаза приоткрывались чуть шире, показывался зрачок и желтовато-красный отсвет пламени свечи вокруг него, а потом они снова прикрывались, превращаясь в узкие щелочки.

— Тебе, правда, переводики подкинуть? — спросила Рыжая, вертя в руке рюмку и глядя сквозь нее на свечку.

— Правда.

— Денежек хочешь? — она посмотрела сквозь рюмку на меня, и я увидел, что она уже явно не трезва. Не совсем пьяная, но… и не трезвая.

— Хочу, — кивнул я, доедая мясо.

— А больших денежек — хочешь?

— Хочу.

— А здесь жить хочешь? — она поставила рюмку на стол, и склонив голову, хитровато прищурилась на меня.

— В каком качестве?

— В качестве? — нахмурилась она. — А-а, ну, в качестве хозяина, конечно.

— Не больше, чем в джунглях, — буркнул я.

— Почему-у? Ах, да, ты у нас — ни рыба, ни мясо… Но видишь, я тебе приготовила и рыбу, и мясо. И всегда бы готовила… А? — она потянулась к графину.

Я перехватил графин, налил ей и себе и пригубил. Коньяк. Не «Мартель», но — не хуже. Я выпил всю рюмку, и в животе сразу сделалось очень тепло, такой мягкий тепловой удар… Мягкий, но — удар.

— А Ковбоя куда денем? — спросил я лениво.

— Ковбоя? — нахмурилась она, выпив; я увидел, что она — сильно не трезва. — А-а… — она засмеялась и опять уставилась на пламя свечки сквозь рюмку. — Ну, представь, что он… исчез.

— А ты, моя донна, осталась при всех его деньжищах? Крутой вариант…

— Нет, — покачала она головой. — Всех его деньжищ мне никто не оставит, если… я жить захочу. Останется, — она прищурилась на рюмку, — квартира, конечно, дача… Не та дача, а большой дом… На ту он мне дарственную сделал, но она… как бы общая — типа общака. Партнерчики его, конечно, дадут кусочек — отступного, но небольшой… Так, штук сто, на бедность.

Я присвистнул. Хороша у нее бедность… Я поднял глаза и встретил ее немигающий взгляд. Пьяноватый, но… Жесткий. Похожий на

(толща воды… спокойная… юркие рыбки… пираньи…)

взгляд Ковбоя на фотографии в спальне.

— А куда… он исчезнет? — спросил я, решив подыграть ей в этой дурацкой игре. — Такие ребята ведь просто не исчезают. Придумай получше.

— Конечно, — сказала она. — Представь, что есть… сейф, — почему-то я сразу отчетливо представил себе облезлый железный ящик, который видел двадцать с лишним лет назад в кабинете заведующего отделом техники безопасности одного НИИ, где я когда-то работал. — Где ключ, я не знаю, но это поправимо. Представь… — она задумалась.

— Ну? И что там, в сейфе?

— Там? Наличных — штук триста «зеленых». Камешков — на два раза по триста, и…

— И вороненый наган — парабеллум? — усмехнулся я.

— Да, не-е-т, — поморщилась Рыжая. — И документы.

— Ну, хорошо, звучит заманчиво. Но как с Ковбоем, родная? Мы его что, убьем? — я глянул на нее, хотел подмигнуть, но… Не знаю, почему, мне вдруг расхотелось продолжать эту дурацкую игру. — Нет, моя донна, криминальный роман мы с тобой не сочиним. Это — профессия, и надо владеть профессиональными навыками. Знать законы жанра, моя донна, — я налил ей и себе коньяку, — а не то такая херня выйдет, что…