Кошки-мышки полностью

– А может, это ключ к разгадке? – ехидно спросил я. – Если это crime passionnel, то есть преступление на почве страсти, то убийца, вероятно, человек сентиментальный. Макферсон, думаете, стоит пойти по этому следу?

Он промычал что-то нечленораздельное.

– Ужасно интересно, – сказала миссис Тредуэлл. – Вы должны мне все рассказать, Уолдо, просто обязаны!

Ребенком я никогда не мучил бабочек. Предсмертная агония маленьких рыбок тоже никогда не доставляла мне удовольствия. Помню, как я побледнел от ужаса и убежал прочь, когда во время опрометчивого визита на ферму увидел, как обезглавленный цыпленок носится вокруг отрубленной головы. Даже в театре я предпочитаю сцены, где смерть наступает после быстрого и точного удара острым клинком. Чтобы не заставлять Марка краснеть, я веско произнес:

– Не могу злоупотребить доверием Ланкастера Кори. Владелец художественной галереи в какой-то мере сродни врачу или адвокату. В вопросах пристрастий выгода зачастую зависит от конфиденциальности.

Я подумал, что Марк попытается перевести разговор, но, как оказалось, он неспроста решил встретиться с Шелби, а преследовал вполне определенную цель.

– У меня было много работы, и сейчас я бы не отказался от выпивки, – заявил полицейский. – Мисс Тредуэлл, вы, как главное доверенное лицо, не возражаете, если я воспользуюсь запасами мисс Хант?

– Вы так говорите, будто я какая-нибудь скупердяйка! Шелби, дорогой, займись. Не знаю, правда, включен ли морозильник.

Шелби спрыгнул со стула и отправился на кухню. Марк открыл угловой шкафчик-бар.

– Он прекрасно ориентируется в квартире, – заметил я.

Марк не обратил внимания на мои слова.

– Что вы пьете, миссис Тредуэлл? Насколько я знаю, вы, Лайдекер, предпочитаете шотландский виски.

Дождавшись возвращения Шелби, он вытащил бутылку бурбона.

– Сегодня я выпью этого. А вы, Карпентер?

Шелби бросил взгляд на бутылку, которую украшали три профиля благородных лошадей. Его руки напряглись, но он не смог унять дрожь, и стаканы на подносе звякнули.

– Ничего не буду… спасибо…

Голос его утратил мягкость и звучал резко, словно кто-то царапал по металлу, а лицо Шелби с точеными чертами побелело и напоминало мраморное надгробие Викторианской эпохи.

Тем вечером Марк пригласил меня составить ему компанию за ужином.

– Я думал, вы на меня сердитесь, – сказал я.

– За что?

– Я не пришел на похороны, хотя вы меня ждали.

– Я понимаю ваши чувства.

На какой-то миг его ладонь задержалась на рукаве моего пиджака.

– Почему вы не дали мне забрать мою вазу у этой хищницы?

– Я был мелочно-официальным, – поддразнил он. – Мне бы хотелось пригласить вас на ужин, мистер Лайдекер. Придете?

Из кармана его пиджака высовывалась книга. Я разглядел только краешек переплета, но, если не ошибаюсь, это было сочинение небезызвестного автора.

– Какая честь! – шутливо заметил я, показывая на оттопыренный карман.

Мне представилось, как он с теплым чувством листает страницы.

– Вы уже прочитали ее, Макферсон?

Он кивнул.

– И по-прежнему считаете, что я пишу гладко, но банально?

– Иногда у вас выходит довольно неплохо, – признал он.

– Сражен вашей лестью, – колко сказал я. – И где же мы будем ужинать?

Макферсон вел свой открытый автомобиль с такой скоростью, что я вынужден был одной рукой схватиться за дверцу, а другой придерживать шляпу. Меня удивило, что он выбирал самые узкие улочки в трущобах, но все стало ясно, когда я увидел красную неоновую вывеску над дверью ресторана Монтаньино. Сам хозяин вышел нас встречать и, к моему изумлению, поприветствовал Марка как дорогого гостя. Я тогда подумал, что потребуется совсем немного усилий, чтобы привить сыщику хороший вкус. Мы прошли по коридору, благоухающему ароматами томатной пасты, перца и душицы, и оказались в саду, где той необыкновенной ночью было всего на несколько градусов прохладнее, чем на кухне. С видом Цезаря, воздающего почести любимцам-простолюдинам, Монтаньино подвел нас к столику у шпалеры, увитой искусственной сиренью. Сквозь пыльную деревянную решетку и потрепанные фальшивые ветви мы видели, как сонмы хмурых туч яростно атакуют сердитую бронзовую луну. Листья единственного живого дерева, чахлой катальпы, свисали словно черные костлявые ладони скелетов, такие же мертвые, как и ватная сирень. Ароматы ресторанной кухни и вонь окружающих трущоб смешивались с сернистым запахом надвигающейся грозы.