Рисунки Мальке долго стояли у меня перед глазами, и с этим мне пришлось еще три-четыре дня прожить дома: мать продолжала интимные отношения с каким-то начальником, который служил в организации Тодта, а может, все еще готовила блюда бессолевой диеты для обер-лейтенанта Штиве, который страдал желудочным заболеванием и потому нуждался в ее уходе; и тот и другой бесцеремонно расхаживали по нашей квартире в растоптанных шлепанцах моего отца, не понимая, как это символично. Сама же она носила траур, деловито сновала между образцово-уютными, как в иллюстрированных журналах, комнатами; черное траурное платье было ей к лицу, поэтому она ходила в нем не только из гостиной в кухню, но и на улицу. На буфете мать соорудила нечто вроде алтаря в память о моем погибшем брате, где, во-первых, стояла увеличенная до неузнаваемости паспортная фотография, запечатлевшая брата в форме унтер-офицера, но без фуражки; во-вторых, в рамках с черной окантовкой размещались под стеклом сообщения о его смерти, опубликованные в газетах «Форпостен» и «Нойсте нахрихтен»; в-третьих, там лежали письма с фронта, перевязанные черной шелковой лентой; в-четвертых, вместо пресс-папье связку писем придавливали Железный крест второго класса и наградной знак за участие в Крымской операции; в-пятых, слева от рамок красовалась скрипка моего брата со смычком поверх исписанных листов нотной бумаги — он несколько раз пробовал сочинять скрипичные сонаты; скрипка, смычок и ноты были призваны создать композиционный противовес связке писем.
Сегодня мне порой не хватает моего старшего брата Клауса, которого я почти не знал, а тогда я ревновал к алтарю, представляя себе там мою фотографию в черной рамке, чувствовал себя обделенным вниманием, грыз ногти, оставаясь в гостиной один, и не мог обойти взглядом домашний алтарь, посвященный памяти брата.
Наверное, однажды утром, пока обер-лейтенант лелеял на кушетке свой желудок, а мать варила на кухне овсянку без соли, я, потеряв над собой контроль, расколошматил бы кулаком и фотографию, и газетные сообщения о смерти, и, может, даже скрипку, однако настал день моего призыва на имперскую трудовую службу, лишивший меня возможности разыграть эту сцену, которая до сих пор жива в моем воображении и еще будет жить в нем многие годы, настолько отчетливо запомнились мне все сопутствующие обстоятельства: смерть брата на Кубани, мать у буфета, моя вечная нерешительность. Уйдя с фибровым чемоданчиком из дома, я отправился поездом через Берендт и Кониц, чтобы на протяжении трех месяцев лицезреть Тухельскую пустошь между Оше и Реецем. Весеннее раздолье для любителей собирать коллекции насекомых. Кругляши можжевельника. Кустарник, ориентиры для стрельбы: четвертая карликовая сосенка слева, за ней — две мишени. Красивые облака над березами и бабочками, которые не знают, куда им лететь. Темно-блестящие озерца среди болот, где можно глушить гранатами карасей и замшелых карпов. Природа, куда ни присядешь посрать. Кинотеатр находился в Тухеле.
Березы, облака, караси — но мне бы хотелось воссоздать, словно в ящике с песком для занятий по тактике, наше подразделение имперской трудовой службы, выстроенные в каре бараки, защищающий их лесок, мачту для подъема флага, окопы и нужник поодаль от учебного барака, сделать это хотя бы потому, что за год до меня, до Винтера, Юргена Купки и Банземера, среди того же самого каре в рабочей одежде и сапогах ходил Великий Мальке, оставивший там — в прямом смысле слова — память о себе: меж зарослей дрока и шумящих карликовых сосен стоял дощатый нужник без крыши, напротив сиденья в сосновой доске были вырезаны два слога его фамилии без имени, а под ними на безупречной латыни — только буквы без округлостей, почти руническим шрифтом — начало его любимой секвенции: Stabat Mater dolorosa. Ее автор, францисканский монах Якопоне да Тоди мог бы возликовать; меня же Мальке преследовал на протяжении всей трудовой службы. Ибо даже когда я облегчался, а подо мной росла кишащая червями куча экскрементов, оставляемых моими сверстниками, ты не давал покоя моим глазам: тщательно вырезанный текст, громко и неустанно повторяемый, напоминал мне о Мальке и Деве Марии, что бы я ни пытался насвистывать, дабы отвлечься от них.
Уверен, это не было шуткой. Мальке вообще не умел шутить. Хотя иногда пытался. Все, что он ни делал, о чем ни говорил, чего ни касался, приобретало серьезность, значительность, монументальность; так получилось и с руническим шрифтом, вырезанным на сосновой доске нужника имперской трудовой службы в местности между Оше и Реецем, называемой Тухель-Норд. Сентенции относительно пищеварения, анатомия в огрубленном и описательном виде — текст Мальке забивал все эти более или менее остроумные скабрезности, вырезанные или нарисованные, которыми сверху донизу были испещрены дощатые стены нужника и оградка вокруг него.
