Я понял тогда, что если смотришь на другого человека, это вовсе не значит, что видишь подобного себе. Нет, в другом человеке видишь себя. Он — ты, он устроен так же, как ты. Он вовсе не подобен тебе, он — ты. А различия между вами? О, это как два страусовых яйца, по-разному раскрашенных кисточкой из верблюжьих шерстинок, обмакнутой в разные краски.
Для того, чтобы увидеть лицо, подобное твоему лицу; нечто, подобное тебе; надо взглянуть в лицо демона. Ибо демон подобен человеку. И потому страшно глядеть в лицо демона. Страшно видеть выражение этого лица, эти черты; все такое человеческое и такое нечеловеческое.
Это широкое, обросшее шерстью лицо было подвижным. Черты его были, казались более изменчивыми, нежели человеческие черты. Лицо это смеялось, оно было веселым, и это веселье было подобием человеческого веселья, и потому веселье это было ужасно. Глаза этого лица были глазами дикими, но они были подобны глазам человека. И потому они были ужасными, эти глаза.
Я не полагал, что мой ужас может еще увеличиться, но случилось так.
Я не мог оторваться от этого лица. И вдруг я понял, чье это лицо.
Этот задор, эта живость черт, этот веселый вызов. И эти длинные шелковистые волосы, чуть рыжеватые. О, это подобие! Как оно ужасно.
Изумление мое было полно ужаса, но (и это странно) было веселым.
Шатан — женщина. Нет, Шатан — девушка.
Отец и мать сидели на песке у палатки своей. Одежда их была разорвана в знак траура. Погибли мои братья и сестры. Из всех я один остался в живых. Песчаный вихрь погубил овец, коз и верблюдов моего отца, погибли почти все рабы его.
Но почему-то палатка отца и матери оказалась нетронутой. Я подумал, что прежде я не задал бы себе этого вопроса, этого «почему». А теперь в моем рассудке появилось что-то странное; я словно бы отстраняюсь от предмета или явления и зорко вглядываюсь. Ничто бескорыстное не свойственно мне. Я не знаю ни жалости, ни любви.
Но почему уцелели отец и мать? Почему уцелел я?
— Нагим я вышел из чрева матери своей, — тихо говорил отец, — и нагим я возвращаюсь туда. Господь наделил меня и Господь берет назад. И да будет благословенно имя Господа!
Мать сидела на песке и молчала. Вдруг она охватила ладонями виски, закачалась взад и вперед. И снова замерла, бросив руки на колени; ничего не говорила.
Я сел на песок, чуть подальше от отца и матери. Я не мог сидеть рядом с ними, потому что мой зоркий и отстранившийся от них рассудок не давал мне утешить их. Я смотрел на их чувства иначе, нежели смотрели на свои чувства они сами.
Я сидел на песке и видел то, что окружало меня. Но внезапно начало проясняться перед глазами и я увидел совсем другое.
Была огромная, бескрайняя равнина. Причудливой формы песчаные скалы высились на ней, отдаленные друг от друга. И вдруг она явилась на песке. Она не прилетела и не возникла из песка. Неясно было, как и откуда она появилась, но она была.
Она была огромная, высокая, вся покрытая шерстью негустой. Ее прямые шелковистые рыжеватые волосы длинные легко вздымал легкий ветер. Она была подобна человеческой девушке и потому была страшна. Но шла она так легко и свободно, и движения ее в этой легкости и свободе были красивы. Я не видел ее лица. Я подумал внезапно, что это не она подобна дочери человека, а дочери человека подобны ей. Это мы, люди, смешны и ужасны, потому что всего лишь подобны ей; а она прекрасна.
Бескрайность внезапно наполнилась странным бесконечным и непонятным смыслом. Этот смысл был непонятен именно потому что был бесконечен. А люди хотели приблизить этот смысл к себе, невольно они хотели придать ему начало и конец. И в этом своем стремлении они невольно же представляли его себе мелочным, корыстным, жестоким и своевольным. Он для них был всего лишь их, человеческим подобием, но был в их сознании наделен силой вдруг что-то им дать или отнять.
Мы полагаем, что все подобно человеку, а человек подобен высшей силе. Так мы полагаем. Но на вопрос, правы ли мы, на этот вопрос, наверное, никто не ответит.
Странный, непонятный и бесконечный смысл заполнил бескрайность. И я, человек, ощутил напряженное желание понять, осмыслить для себя этот смысл. И тотчас я понял, что все мои попытки осмысления сведутся к тому, что я буду воображать этот бесконечный смысл подобным мне, подобным человеку. И я осознал, что это понимание насмешливое подала мне она. Но я не знал, радоваться или печалиться, благодарить или проклинать ее.
Она стояла спиной ко мне и была красива, нагая. Я видел, как она склонила голову и представлял себе, как она девичьим жестом прижимает книзу скрещенные пальцы рук. Она говорила с этим бесконечным и непонятным смыслом. Если это можно было назвать словом «говорить». Я сам не понимаю, но каким-то образом она вовлекала этот смысл в некое подобие диалога. Она возбуждала какие-то нити в этой бесконечности.
