– Почему о том надо помнить? Таких изображений у неё уйма. Она – нарцисс, а не ландыш. Она всё время ловит своё собственное отражение, где только возможно. И вечно на себя любуется. – Радославу очень не понравилось, что Фиолет так долго обсуждает изображение его жены. – Надеюсь, что твоя Белая Уточка, как ты её называешь, не страдает таким вот нарциссизмом?
Вспомнив о Белой Уточке, Фиолет взвился, – Радослав! Надо же спешить! И не только потому, что она больна. Это-то может подождать. Она пока нисколько не утратила своей жизнерадостности. Как и своей работоспособности. Но её могут выкрасть люди той лицемерной матрёшки…
– Какой матрёшки?
– Да той, что меня выкрала. Магиня Сирень по названию. От неё же я и убежал. При помощи того старого лысого черепушки. Я же рассказывал. Я подумал, но уже потом, что тот лысый был соперником по службе этой старой Сирени. Конкурентом. Может, и врагом. Вот он и играл против неё. Откуда же узнаешь, что там за расклад на их верхах.
– Чего ты дёргаешься? – прежним и властным тоном спросил Радослав. – Твоя жена, как жила, так и живёт у себя дома. Какая ей угроза? Угроза была для тебя, пока мы тебя не отловили. Не присмертью же она у тебя больна? Если уж ходит выпекать общественные хлебы, значит, потерпит и ещё пару часов.
Но пара часов растянулась ещё на пару дней сидения Фиолета у Радослава. Костя вернулся только на третий день после того, как Фиолет пробудился от своего богатырского сна. Таким образом, с учётом его отсутствия дома целой недели в земном измерении времени до его встречи с Константином и тех дней, что он провёл у Радослава, прошло больше двух недель. Никто из землян не переживал за участь Ивы, никому из них не была она известна. Она местная, что с нею станется? Сам Фиолет найден, защищён от непредсказуемых опасностей чужого мира, хотя и в той же ненадёжной степени, что и все прочие. И его Белой Уточке исцеление, можно сказать, гарантировано, если и не на сто процентов, то в меру тех возможностей, коими они и располагают здесь. Каждое утро Фиолет подходил к изображению жены Венда, как к иконе, с видом человека, несущего свою молитву и упование высшим силам. И он не понимал, почему так отчаянно ему хочется невозможного. Чтобы очнуться вдруг там, на Паралее, в другом и живом времени, совсем молодым. И чтобы такая девушка, именно эта белоснежная и хрупкая Ландыш, была там рядом с ним… Почему он так думал, что прошлое исчезнувшее время было живым? А настоящее-то каким было, нарисованным что ли? Картонным или пластиковым? И он мучительно не понимал, отчего и сам не стремится к Иве, едва оторвавшись от неё на пару недель лишь. Отчего не ощущает эту жизнь настоящей? Что переживала в дни его отсутствия Ива, Фиолету было невозможно и представить.
Ива очнулась в странном и светлом помещении. Оно было округлое, без окон, но у её постели стояла ваза с зёмлёй, из которой росли чудесные живые цветы, о наличии которых она и не знала никогда. Из кожистых больших листьев тянулся вверх извилистый, но очень крепкий стебель, усыпанный нежно-фиолетовыми гофрированными чашечками – раскрытыми бутонами, похожими по форме на те чашечки, что подарила незабываемая баба Верба. Аромата их Ива не уловила. В помещении царила умеренная прохлада и свежесть. Она была укрыта белым покрывалом, невесомым, но ощутимо тёплым. И подушка была белая, и даже тонкая рубашечка на ней была очень белая. Незнакомая. Ива у себя такую рубашечку не помнила. И ничего она не помнила. Кроме того, как оказалась в летающей штуке, где и забылась под бормотание непонятных речей Фиолета и Кости. Или уже потом она всё забыла? Память напрягать не хотелось. Хотелось просто лежать и прислушиваться к отдалённой музыке, настолько лёгкой, ласкающей, что так могли бы петь только белые лёгкие облачка, будь у них голос. Она закрыла глаза и увидела такие вот облачка. Они плыли, плыли, и она вслед за ними плыла…
Вошла невысокая, пышноволосая, с длинными глазами, красивая женщина, чем-то похожая на Вешнюю Вербу. Она была молодая, но как-то чувствовалось, что намного старше она Вешней Вербы, и самой Ивы. Она потрогала её ногу. Ива отлично почувствовала её прикосновение.
– Твоя нога, в общем-то, выровнена. Она стала прежней. Ты скоро будешь бегать, как прежде и бегала. Любила ты бегать?
– Любила, – ответила Ива.