Ты стала почти девушкой, глазастым подростком, но какой? Худенькой и озорной, или тихой и, как это бывает иногда в подростковом периоде, несколько избыточной в своих полудетских пропорциях пышкой? Поди, угадай. Никогда уже не увидеть ей, матери-кукушке, своей первой дочери ни вживую, ни через посланный образ. Некому его сюда переслать. Невозможно. Так что выходит, нет у неё никакой доченьки. Ландыш обернулась на спящего мужа. Был такой редкий день, когда он мог позволить себе встать несколько позже, чем обычно. А чаще он и вообще не приходил к ней ночевать, живя на основном континенте.
Всю эту ночь она не спала. Большая круглая комната была завалена обрезками ткани и наполовину сшитыми платьями. Ландыш пристрастились к шитью и рукоделию. Она и сама не ожидала от себя выхода подобного творческого начала. Она начинала шить и бросала, понимая отчего-то, что это не то, замысел ускользал от воплощения. И вот вдруг он попался на кончик её иглы. Она поддела его так ловко и потянула к себе за шёлковую нить. День за днём она создавала свой первый, можно сказать, подлинный наряд всепланетной царицы из хрустальной башни. А прежде она ничем не отличалась от всех, по сути-то. Платье было почти готово. Оно было небесно-зеленоватое, словно бы она собиралась опять пойти в Храм Надмирного Света, и напоминало собою, когда Ландыш его примерила, странное одеяние, подобное ангельскому больше, чем обычному платью. Рукава –крылья взметнулись к потолку, будто намеревались поднять её вверх, и подол пошёл волнами, а окно было закрыто, и ветра в комнате быть не могло. «Для кого, для чего это»? – спросила она у самой себя, вглядываясь туда, где за панорамным окном за линией горизонта скрывался безразмерный океан. Ей хотелось туда… Чтобы полететь. Чтобы навсегда улететь. Чтобы ревущее дыхание огромной воды снизу охватило её ужасом, пытаясь втянуть её в свою пасть, а бирюзовые крылья упасть не дадут. И такая вот игра манила настолько, что сердце вместе с воображением пыталось выскочить из узкой грудной клетки, а та не пускала, причиняя боль. Ей казалось, что именно здесь она уже ничего нового не увидит, не узнает, не почувствует.
Он уже не спал. Наблюдал за нею. Ландыш подошла и встала на колени, положив голову на постель. – Зашилась совсем. Устала. Вижу сны наяву. Вчера вечером уснула. Не видела, как ты пришёл. Ты всегда такой бесшумный. А проснулась, сна нет. Стала дошивать платье. Я закрыла тебя ширмой, чтобы свет не мешал тебе спать. Боялась, что ты вспугнёшь моё вдохновение, заставишь спать как маленькую. А мне тут пришла такая идея с платьем… – она замолчала, вслушиваясь в нечто в себе самой. – Мне вдруг показалось, что всё это уже было. Даже те же самые слова я уже говорила. «Зашилась совсем. Устала». А ведь тогда я не умела и иголки в руках держать. К чему оно было, архаичное искусство шитья?
– Когда же было это «тогда»? Я не помню, – отозвался он.
– Да так. Это было в другой совсем жизни. Но вот странно, откуда во мне пробудилась такая тяга к шитью? И все удивляются моему искусству. Ведь меня никто никогда ничему такому не учил. А тебе нравятся мои наряды?
– Не знаю. Я привык к тому, что ты всегда лучше всех.
– Как жалко, что прежде я ничего подобного не умела. Я бы украшала свою дочку нарядами принцессы, как она о том мечтала, когда делала себе украшения из всякой рвани и никчемного синтетического тряпья. Мы над нею потешались, там на объекте. Кроме Вики. Но Вика не умела шить. И никто не умел. Однажды Кук сделал Виталине шлейф из того материала, из которого ребята делали себе крылья для дельтапланов, чтобы парить над горами. Кук их ругал за такие игры. Они были опасны для жизни. Но там было так скучно, а всё время летать в герметичных сферах воздушных машин им надоело. Не чувствуешь полёта, упругой и совсем не шуточной игры ветра, воздушных потоков. А Виталина была настолько счастлива, когда таскала за собою шлейф по камням и песку, прицепив его на свою милую головёнку. Смеялись все, и я тоже… А теперь? Мне так её жалко! Так жалко. Ведь мальчишкам не нужны наряды, они плевать на них хотели. Я дочку хочу, Руднэй!
– Прежде ты никогда мне ни о чём таком не рассказывала, – его голос был обычным, без всякого заметно выраженного отношения к услышанному, и он зевнул. – Летать над горами? Это здорово. Мой отец и не такое умел когда-то. Но, к сожалению, он не смог передать мне таких качеств. Он же мне не родной, а у меня совсем другая природа. Но когда-нибудь мы тоже научимся летать на воздушных машинах, как твои сородичи. Мои сыновья точно будут летать в небесах и сверху любоваться ликом планеты. Скажи, а она какая, если сверху? Ты же видела?