– Отца никто не знает. И Вяз не знает. Ему всучили меня для воспитания неизвестные люди. Нарочно имя редкое позорное дали, чтобы потом она меня по имени обнаружила, как я вырасту. Разве такие имена дают детям? Те, кто ребёнка прятали, ей это обещали. А так, поскольку она магиня была из знатного рода, дала обет безбрачия. В самой зелёной юности её посвятили Центральному Храму Утренней Звезды. Потом уж карьеру она себе сделала, или родня ей помогла – не важно. Ребёнка бы отдали кому в семью по закону, ей бы пришлось уйти из элитных своих высот в низы простонародья. А так выкинули как щенка, вроде и нет его. Зато и позора ей нет. Она теперь мне обещает должность в Координационном Совете объединённых религий. Но сама меня ненавидит, как ненавидят люди свои старые пороки, за которые им стыдно. Поэтому хочет ребёнка Вишенки взять, вроде как компенсацию за погубленную свою юность. Сама воспитать хочет, дать образование и богатство. Чего мне не дала. У неё дом, полный слуг, роскоши. У неё власть, и при этом никого рядом. Ни одной родной души. Да и не старая она уж настолько, как рядилась перед всеми.
– Откуда же ты узнал всё?
Капа протянул Иве письмо, но в руки не отдал. – Мне подарочек оставила тоже. Пишет, что ждёт к себе в любое время, как я очухаюсь после всего. Что за Вишенку спроса с меня не будет, и искать её никто не будет. А сама Вишенка уже и не захочет в свою вонючую бедность вернуться. Только условие. Мне необходимо о Вишенке навсегда забыть. Можно сказать, что и Вишенке и мне повезло. Только счастья я от такого везения что-то не чувствую.
– Где ты была? – спросил Фиолет, когда Ива поздним вечером пришла домой. Продрогшая, расстроенная, держа в руках большую коробку, она ничего ему не ответила. Бухнула коробку в угол и даже не порадовалась дорогому подарку. Всю ночь болела нога, так что Фиолету пришлось дать ей маленькую прозрачную капсулу, про которую он объяснил, что употреблять такое вот средство часто нельзя, поскольку оно не способствует выздоровлению.
После работы Иву перехватила мать Вешней Вербы, а поскольку дочь не посвятила мать, куда и с кем она ушла вчера, Ива промолчала на истерические и жалкие вскрики несчастной женщины. Не могла она ничего объяснить. Не смела. Не умела. Мать давно уже считала свою дочь Вешнюю Вербу шлюхой, давно уже махнула на неё рукой.
– Как жаль, как жаль, Ива, что нас не взяли в «Город Создателя»! – всхлипывала заезженная многодетная мать Вешней Вербы. – Я слышала, что там никому ни до кого нет дела, а тут я вся извелась от своего материнского позора, в который вогнала меня моя старшая дочь.
Когда она ушла, Фиолет спросил у Ивы, – Почему ты не рассказала женщине о том, что вчера вместе с её дочерью уехала за реку?
– Нельзя, – ответила Ива. – Вешняя Верба нашла там свою судьбу. – Но какую судьбу и где нашла Вешняя Верба?
– Плохо, когда у родителей и детей нет доверия, понимания. Твоя подруга нашла себе того, кто неугоден её родителям?
Ива лгала, – Да! Да.
Какое-то время народ погалдел, посудачил по поводу сгинувшей Вешней Вербы, но вскоре о ней забыли, будто её и не было никогда. В одну из ночей Фиолет разбудил Иву и попросил немедленно собраться вместе с ним. Ему от «Пересвета» пришёл тревожный сигнал. Куда пришёл, каким образом, она не спрашивала. Быстро одевшись, они направились в чёрный ночной лес. Но чёрным он казался только со стороны. Войдя в его глубину, привыкнув глазами к рассеянному свету ночных звёзд, к еле уловимому свечению неба, они уверенно шли по знакомым тропам, а там, где было необходимо перелезать через бурелом или канавы, Фиолет включал свечение на собственных ботинках, и дорога отлично просматривалась. Половину дороги, как и обычно, он нёс её на руках, поскольку в его руках Ива теряла свой вес. Так ей казалось. А где было ровно и удобно, она шла сама.
Пройдя сквозь защитное экранирование на поляне, Фиолет велел Иве оставаться снаружи своего звёздного дворца. Он дал ей маленький пульт для того, чтобы она держала его направленным к открывшемуся входу внутрь «Пересвета». – Держи! Даже если устанешь, держи двумя руками. Если сигнал не будет поступать, вход замкнёт, и я уже не выйду наружу никогда. И жди, когда я выйду.
Дрожащими руками Ива держала плоский пульт, не понимая, откуда идет вибрация, – от загадочной вещички в её руках или из неё самой. От сжавшего её страха. Что-то явно произошло. Фиолета не было долго. Чёрный зев звездолёта пугал непроницаемостью. Внутри не включилось освещение, как было это всегда, когда они туда входили. Редко, но Фиолет иногда брал Иву с собою. Для того, чтобы проверить, что происходит с её ногой.
Когда он выпрыгнул наружу со своим привычным заплечным рюкзаком и взял пульт из онемевших рук Ивы, тотчас же за его спиной с треском исчез входной люк. Фиолет со всего размаха бросил пульт куда-то в черноту леса и, схватив жену за руку, помчался, таща её следом, прочь от «Пересвета». Она подпрыгивала как раненая куропатка, почти волоклась за ним, и всё происходящее казалось кошмарным сном.